Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 17)
В Москве узнали, что он хочет напасть. Выслали прикрыть восточные рубежи рать воевод Гундорова и Засецкого. Но они еще на своей территории столкнулись с массой казанцев. Сразиться не отважились, отступили и даже не доложили в столицу о нашествии. Воеводы Нижнего Новгорода тоже не решились дать бой, заперлись в городе. Только жители Балахны вооружились и вышли в поле, но их смяли и перебили. До Москвы известия об этом дошли с запозданием. Гундорова и Засецкого за прямое нарушение воинского долга посадили в тюрьму. Назначили других воевод, Сабурова и Карпова. Они крепко побили казанцев, разошедшися толпами для грабежей. Пленных прислали в Москву, и правительство решило не церемониться с ними. Всех казнили как бунтовщиков, нарушивших присягу.
Хотя оказалось, что говорить об успехах еще рано. Сафа Гирей специально бросил на Русь в первой волне разношерстную массу подданных, желающих пограбить. А позже выступил сам с настоящими воинами — личной гвардией, крымцами, ногайцами. Часть его войска повернула вверх по Волге. В сражении между Галичем и Костромой рать Сабурова потерпела поражение и откатилась на запад. А сам хан в январе 1537 г. осадил Муром. Татары лезли на приступы, но защитники дрались героически, ворваться в город не дали. На выручку подоспели и мещерские казаки. Нападали на тылы, обозы, мелкие отряды. Тем временем Елена Васильевна и бояре выслали свежие полки. Сафа Гирей узнал о них и велел уходить. А мещеряки «проводили» врагов, истребляя отставших.
Вот в таких условиях в Москву прибыли литовские послы. Их принял государь. Ему было шесть лет. Положенные по протоколу слова говорили уже не за него, а он сам — по подсказкам. Для этого возле трона стояли Василий Шуйский и Телепнев-Овчина. Мальчик терпеливо и с достоинством просидел весь прием. Потом, согласно этикету, он давал обед послам, но сам на нем уже не присутствовал. Бояре пояснили литовцам, что по малому возрасту ему «будет стол в истому» [99].
Переговоры стали не трудными. Московское правительство спешило замириться, чтобы не воевать одновременно с тремя противниками. Но и литовцы после своих поражений старались воспользоваться моментом, пока русским угрожают казанцы. Заключили перемирие на тех рубежах, которые занимала каждая из сторон. Литва удержала за собой Гомель. Но Россия присоединила Иваньгород-Себеж, Велиж и Заволочье с прилегающими землями. Ребенок-государь выиграл войну у враждебного короля. Обычно к этому относятся скептически. Самостоятельных решений мальчик, конечно же, не принимал. Полки в бой не водил. Просто сидел, где скажут, и говорил, что скажут. Но ведь сидел именно он. Говорил такие слова, какие в аналогичной ситуации должен произносить взрослый государь, — и они исполнялись, вели к победе.
Воины, погибавшие в Стародубе и громившие литовцев под Иваньгородом, прекрасно знали, что на троне ребенок. Но выполняли повеления, исходившие от него, шли в бой за него и с его именем. Жаловал и награждал отличившихся тоже он — для него только готовили указы, кого и чем наградить. Но и для взрослых властителей их готовят. А Божье благословение, искренняя детская молитва государя, чистого и близкого душой к Господу, разве мало значили? Он по полному праву стал победителем, маленький Иван Васильевич.
Ну а то, чего он еще не умел, дополняла его мать. Чтобы обезопасить страну от казанских набегов, она распорядилась строить на востоке ряд крепостей — Мокшан, Буйгород, Солигалич. Стали возводилиться новые стены в Балахне, Устюге, Вологде, Пронске, Темникове. А литовцам Елена приготовила совсем не приятный для них сюрприз. Начала зазывать крестьян из их владений. Переселенцам давали землю, льготы. Положение простонародья в Литве было не в пример тяжелее, чем в России. Крестьяне потекли в нашу страну — умножая ее население, а значит, и усиливая. Королевские послы в Москве изливали протесты, но русские дипломаты лишь разводили руками — смотрите сами за своими людьми. Приводили и едкое, но вполне обоснованное оправдание: наши изменники бегут к вам, и вы их не выдаете. Почему же мы должны выдавать?
Глава 6
Переворот
Сигизмунд, желая сохранить лицо перед сенатом и сеймом, сделал козлами отпущения перебежчиков, Семена Бельского и Ляцкого. Объявил: во всем виноваты они. Налгали, будто Россия слаба, и тем самым спровоцировали войну. Ляцкий, спасшийся от русской тюрьмы, угодил в литовскую. А Бельский опять сбежал, на этот раз в Турцию. Причем показал себя уже «хроническим» предателем. По материнской линии он приходился племянником последнего рязанского князя. Добился приема у султана и сообщил: он является наследником Рязанского княжества и просит помощи, чтобы овладеть им. А за это готов со «своим» княжеством перейти в подданство Сулеймана.
Тот был верен себе. Войны с Россией он избегал, но если что-то само плывет в руки, почему бы и нет? Он признал права Бельского на княжество, отправил его в Крым и отписал хану: если появится возможность посадить его на рязанский престол, пускай помогут. В Москве об этом узнали, встревожились. Пробовали выманить опасную личность. Послали Бельскому грамоту, что по молодости лет его прощают, приглашают вернуться. Но не получилось, не клюнул. А хан Сахиб Гирей после переворота в Казани наглел и задирался. Ограбил великокняжеского посла, прибывшего к нему. Потребовал в качестве посла направить к нему одного из высших сановников, Василия Шуйского или Телепнева-Овчину, регулярно выплачивать ему дары, а Казань запрещал трогать, называл ее «моей». Угрожал: «Если дерзнешь воевать с ней, то не хотим видеть ни послов, ни гонцов твоих… вступим в землю русскую и все будет в ней прахом» [117].
Московское правительство от имени государя ответило хану вежливо, но твердо: что Шуйского и Телепнева прислать невозможно, поскольку они «по юности моей надобны в государевой думе», Казань же принадлежит московским великим князьям, «а вы только обманом и коварством» присвоили ее. Впрочем, Сахиб Гирею пообещали, что Иван Васильевич готов «забыть вины» казанцев и примириться с ними, если они «добьют челом» государю и подтвердят присягу на верность. Но такое предложение делалось лишь для отвода глаз. В Москве знали цену присягам Сафа Гирея. Крым отвлекали переговорами, а в это же время начали собирать полки для похода на Казань.
Но… снова обнаружилась измена. Дядя государя Андрей Старицкий как уехал из Москвы в 1534 г., так и сидел в своем удельном княжестве. Накручивал себя обидами, поносил Елену Васильевну. Пока дело ограничивалось этим, она терпела. Однако Андрей раз за разом отказывался приезжать в столицу на заседания Боярской думы, хотя это являлось его служебной обязанностью. Симулировал, объявив себя больным. В войне против Литвы он со своим удельным войском вообще не участвовал. Получалось, что с Сигизмундом враждуют Елена Васильевна и ее сын, а Андрей сохраняет «нейтралитет». Правительница догадывалась об истинных причинах такого поведения. Под предлогом помощи больному она послала в Старицу придворного врача Феофила, который нашел князя здоровым.
Но Андрей продолжал уклоняться от службы, не без издевки отписывал Елене: «В болезни и тоске отбыл я ума и мысли… Неужели Государь велит влачить меня отсюда на носилках?» [155]. Теперь князь получил приказ выступить со своими дружинами на казанцев и очередной раз его проигнорировал. Конечно, государыня позаботилась, чтобы в Старице у нее были соглядатаи. Они доносили, что вокруг Андрея кучкуются недовольные представители знати, князь поддерживает какие-то связи с Литвой. От похода уклонился, но зачем-то приводит свои дружины в боевую готовность.
Государыня пришла к самому вероятному предположению — Андрей собирается бежать к Сигизмунду. К нему послали с увещеванием Крутицкого епископа Досифея, а одного из старицких бояр, приехавшего в Москву, задержали для допроса. Но весь ход событий показывает, что замышлялся вовсе не побег. Замышлялся переворот. Вот только подготовку Старицкий завершить не успел. Арест боярина спугнул его. Он понял, что над ним нависло разоблачение, и решился на открытый мятеж. Его воинские отряды и в самом деле оказались изготовлены. Времени на сборы почти не потребовалось. Князь внезапно бросил свою Старицу и со всем двором, семьей, дружиной двинулся на запад.
Но не в Литву. Он строил планы «засесть Новгород» — значит, там у него были сообщники. А с дороги он начал рассылать грамоты к боярам и детям боярским: «Князь великий мал, а держат государство бояре. И вам у кого служити? А яз вас рад жаловати» [118]. Многие откликнулись, стали съезжаться к нему — в том числе видные воеводы князья Пронский, Хованский, Палецкий, бояре Колычевы. При этом и «многие люди Московские поколебалися» [119], в столице было «волнение велико» [120].
Но Старицкий, собирая сторонников, упустил время. А Елена Васильевна действовала без промедления. Волнения в Москве каким-то образом удалось погасить. Боярин Никита Хромой-Оболенский помчался в Новгород, опередил мятежников и взял город под контроль. А Телепнев с конной ратью бросился в погоню за Андреем. Изменник заметался. Узнал, что Новгород для него уже закрыт, и повернул к литовской границе. Телепнев настиг его у села Тюхоли и развернулся к бою. Андрей растерялся. Среди его сподвижников пошел разброд. Одни не хотели драться со своими. Другие размечтались возвести князя на престол, получить награды, но роль изгнанников совсем их не прельщала.