Валерий Шамбаров – Иван Васильевич – грозный царь всея Руси (страница 120)
Слухи о Годунове других подтверждений не находят. Вероятно, наложилось последующее озлобление против него. Но на Бельского и Эйлофа указания вполне определенные, а дальнейшие события снова показали, откуда тянулись нити цареубийства. После смерти царя, в июле 1584 г., Эйлоф встречался в Москве с польским послом Сапегой, передал ему ценные сведения [803]. А в августе он сам оказался в Речи Посполитой, причем в окружении виленского кардинала Е. Радзивилла, представил ему исчерпывающий доклад о политической ситуации в России [804]. Историк Т.А. Опарина отмечает: «Таким образом, Иоганн Эйлоф продолжил сотрудничество с иезуитами и информировал орден о политических разногласиях в российских верхах» [805].
Врач не бежал из нашей страны, он выехал легально. В России остался его сын Даниэль, он даже «натурализовался», перекрестившись в православие, стал солидным ярославским купцом. А появление Эйлофа в Польше вызвало переписку в очень высоких католических кругах. Папский нунций кардинал Болоньетти, находившийся в Люблине, 24 августа счел нужным послать о нем донесение в Ватикан, называл врача «очень богатым человеком» и сообщал, что он теперь находится в Ливонии [804]. Но дальнейшие его следы теряются. «Очень богатого» доктора не обнаруживается ни среди известных нам врачей, ни среди крупных предпринимателей и торговцев. Возможно, он сменил фамилию. Впрочем, мы не знаем, настоящая ли фамилия — Эйлоф?
Покинул Россию и английский врач Якоби. Остаться на царской службе он даже не пытался, хотя иностранным докторам при дворе очень высоко платили. Он выехал на родину вместе с возвращавшимся посольством Боуса. Отсюда еще раз видно, что его пребывание у Ивана Грозного было не случайным и было связано как раз с проектом союзного договора и «сватовства». Со смертью царя задачи, поставленные перед Якоби, теряли смысл, и он счел свою миссию завершенной.
Глава 34
Деяния посмертные: воскрешение России
Ивану Васильевичу было с чем предстать перед Господом. Как верный раб, он значительно преумножил доверенное ему Божье достояние. Территория нашей страны увеличилась почти вдвое, с 2,8 млн до 5,4 млн кв. км. Россия стала крупнейшим государством Европы: присоединила Среднее и Нижнее Поволжье, Урал, Западную Сибирь, закрепилась на Северном Кавказе. Были войны, эпидемии, нашествия, но и население увеличилось — его прирост, по разным оценкам, составил от 30 до 50 %. Было основано 155 новых городов и крепостей. Открыть широкую дорогу на Балтику Ивану Грозному еще не удалось. Но ведь этому воспрепятствовала чуть ли не вся Европа! И Россия смогла выстоять в одиночку, отразить натиск могущественной коалиции. Причем собственную дорогу на Балтийское море все-таки пробила и удержала, через порт Невское Устье (шведы смогли отобрать его вместе с морским выходом по Неве только в Смуту).
Наша страна выдержала и удар Османской империи, на сотню лет отбила у нее охоту к войнам против русских. Защитилась от крымцев засечными чертами, осваивая плодородные южные черноземы. А от страшных набегов казанцев, астраханцев, сибирцев она избавилась навсегда! Да, царю приходилось уничтожать злоумышленников. За полвека его правления было казнено 4–5 тыс. человек. Это общее число, оно включает в себя и изменников, и уголовных преступников. Такое количество сейчас признается совершенно разными исследователями, как положительно относящимися к Ивану Грозному, так и его противниками [806]. Но ценой жизней отщепенцев, противопоставивших себя родному народу, он спас всю страну, Православную веру, миллионы подданных.
Иван Васильевич оставил Россию отнюдь не разоренной, он передал сыну богатейшую казну. На деньги, накопленные отцом, Федор Иванович в начале своего царствования примется строить новую стену вокруг Москвы — Белый город. Возведет на Волге Самару, Царицын, еще одну линию крепостей на юге — Курск, Ливны, Кромы, Белгород, Валуйки, Оскол, Воронеж. Отец оставил наследнику и мощную армию. Уже закаленную, обкатанную в боях. Достаточно будет небольшой передышки, и она полностью восстановит силы. А это, в свою очередь, обеспечит безопасность России, ее изобилие и расцвет, умножение населения…
Но это будет позже. Утром 19 марта о кончине Ивана Васильевича оповестили население. Народ «завопил громогласно» [801]! Люди выли в голос, старые и молодые, мужики и бабы, лишившись своего отца и заступника. Однако сразу же закрутились и политические страсти. Трон перешел к Федору Ивановичу, но… кому стоять за троном? Самым могущественным из вельмож был Бельский, и он явно рассчитывал занять место временщика. Но тут-то замыслы заговорщиков дали трещину. Бельского ненавидели аристократы, считали «выскочкой». К ним примкнул Годунов, шурин нового царя.
Под предлогом «злых умыслов», во избежание покушений на престол, были взяты под стражу царица с царевичем Дмитрием и всей ее родней. Но это был удар и по Бельскому — опекуну Дмитрия. Арестовали и выслали из Москвы ряд дворян. Видимо, близких к клану Нагих. На улицы выслали вооруженные патрули, выкатили пушки, предупреждая возможные эксцессы. На третий день состоялось погребение государя. Иван Грозный в скромной мантии схимника упокоился в Архангельском соборе. В юго-восточном углу, в дьяконнике, рядом с алтарем. Он сам наметил это место, сам положил здесь сына Ивана. Теперь лег рядом с ним.
А бояре, сплотившиеся против Бельского, вспомнили о новшестве Ивана Грозного. Объявили о созыве Земского Собора. Как бы поговорить о новом царствовании, высказать просьбы и пожелания. На самом-то деле они обеспечивали собственную поддержку. На Руси уважали Ивана Шуйского, оборонявшего Псков, Никиту Романова, Воротынских, Годунова. Но Бельского знали только как царедворца, никаких причин любить его в стране не было. Ну а когда представители «всей земли» съехались, то из боярской коалиции стал выдвигаться Годунов. Он выступал передаточным звеном между Собором и царем, часто выступал, из его уст звучали обещания удовлетворить пожелания делегатов. При этом он провел решение отправить младенца Дмитрия с матерью и всей родней в назначенный им удел, в Углич. Вроде бы исполнялась воля Ивана Грозного из его духовной грамоты. И постановление было соборное. Да и ссылкой это не выглядело, Федор Иванович щедро снарядил младшего брата и мачеху, тепло простился с ними. Но из Москвы их увезли, а в Угличе взяли под надзор.
А против Бельского был спровоцирован местнический спор с Головиным, и вся Боярская дума дружно приняла сторону Головина, несостоявшегося временщика ткнули носом в его «худородность». Он понял, что проигрывает, и решился использовать силу. Ведь ему подчинялись царская охрана, полки московских стрельцов. 9 апреля Бельский приказал им занять Кремль и царский дворец, закрыть ворота. Польский посол Сапега докладывал королю, что Бельский начал запоздалые меры противодействия, сагитировал стрельцов и насел на Федора Ивановича, чтобы тот «сохранил двор и опричнину» [808]. Никакой опричнины давно уже не было. Бельский просто пытался произвести переворот. Захватив под контроль Кремль, предъявил царю требования оставить прежний состав двора и правительственных структур, которые возглавлял он сам. По сути, перехватить власть.
Но Мстиславский, Шуйский, Годунов уже подозревали, что он замышляет неладное. Сразу подняли москвичей и делегатов, съехавшихся на Земский собор. При этом был брошен клич, что Бельский отравил Ивана Грозного и замышляет погубить Федора Ивановича. Выплеснулись как один столичные жители, приезжие дворяне, вооружились кто чем. Новый летописец сообщает: «Присташа к черни рязанцы Ляпоновы и Кикины и иных городов дети боярские», двинулись к Кремлю, кричали: «Выдайте нам Богдана Бельского! Он хочет известь царский корень и боярские роды». Согласно Пискаревскому летописцу, у Бельского были и свои агитаторы, пробовали перенацелить гнев народа, «некто из молодых детей боярских учал скакати из Большого города» (т. е. Кремля) и кричал, что «бояр Годуновы побивают». Но не сработало.
«Народ восколебался весь без числа со всяким оружием», осадил Кремль, «и ворота Фроловские выбивали и секли», повернули на них «пушку большую, которая стояла на Лобном месте», а «дети боярские на конех многие из луков на город стреляли» [808]. Стрельцы оказались бесполезными. Замыслов своего начальника они не знали, по своим огонь не открывали. Бельскому стало ясно — ничего не вышло. Он в ужасе спрятался в личных покоях царя, просил у него прощения. Добрый и мягкий Федор Иванович не желал кровопролития и никаких жестокостей. Но и боярам массовое возмущение было ни к чему, могло вылиться в погромы. Его начали успокаивать.
Для переговоров с народом выслали Мстиславского, Романова, дьяков Алексея и Василия Щелкаловых. На вопрос, чего хотят люди, собравшаяся масса в один голос выкрикнула: «Бельского!» Требовала «“выдать злодея». Обвинение было ужасным, цареубийство! Кара за такое могла быть только одна. Если же преступления не было, о каком наказании могла идти речь? Но, с одной стороны, произносили речи авторитетные переговорщики. А с другой — возглавляли толпы агитаторы тех же Шуйских, Мстиславских, Годунова, стали сглаживать настроения. В результате на переговорах пришли к компромиссу, именно такому, как требовалось боярам. Многотысячная масса, еще недавно разъяренная, удовлетворилась решением, что Бельский будет отправлен в ссылку.