Валерий Серяков – Я тебя никому не отдам. Рассказы о Родине, вере, надежде и любви (страница 2)
Смотрю на нее и думаю: «Бедная ты моя девочка наивная, как ты жить-то будешь, чистая душа, что тебя ждет?..»
А однажды Лена мне сказала:
– Мамочка, не старайся рассорить меня с Антоном. Все равно не получится. Он меня никому не отдаст…
***
На выпускном Лена танцевала с Антоном. Школу оба окончили с золотыми медалями. Дочка готовилась к поступлению в медуниверситет, целыми днями корпела над учебниками. А по вечерам убегала на свидания. Антон сразу по окончании школы ушел работать на железобетонный завод. Поступили оба – Лена в медицинский свой, причем на бюджет, он – по результатам ЕГЭ в строительный ВУЗ, на заочное отделение, поскольку на дневном учиться у него средств не было. Встречаться они так и продолжали почти каждый день. Пролетела осень, прошла зима, весна бежала. Великий пост заканчивался. В Великую Субботу занималась я стряпней на кухне, готовилась к Пасхе. Из нас тогда в церковь еще никто не ходил, но на праздничный стол я, как всегда, куличей напекла, котлет нажарила, всяких вкусностей, салатов понаделала. Леночка вернулась из универа. Разделась, зашла на кухню, подойдя, чмокнула меня в щечку. Постояла немного рядом и вдруг говорит:
– Мам, а меня завтра сватать придут.
И вышла. А я села на стул, лицо в ладошки уткнула и расплакалась. На Пасху – сватовство. Ну, где такое видано? У всех людей завтра – праздник, у меня одной – горе.
***
Антон с матерью пришли не с утра, а ближе к обеду. Не было ни сватов, ни сватовства, как такового. Отец жениха тоже не пришел – работал в смену. В общем, все не по-людски. Пригласили мы с мужем гостей дорогих за стол. Попили чаю, перекусили. Антона мать говорит:
– Вы простите, хозяева, мы не знаем, как полагается свататься, какие слова говорить принято. Скажу, как получится. Наши ребята любят друг друга, дружат давно. Прошу вас отдать Лену замуж за Антона.
Муж мой отвечает:
– Сам всех этих прибауток про «наш товар, ваш купец» не люблю. Если Лена не против, то и мы не возражаем.
Я свое слово высказываю:
– Конечно, как сами ребята решили – так и будет пусть. Мы, со своей стороны, все, что от нас зависит, сделаем для их счастья. Свадьбу сыграем, как положено, ничего не пожалеем для любимой дочки. Квартиру Лене мы купим, жить им будет где. И денежкой будем поддерживать будущую семью…
И вдруг понесло меня, как будто за язык кто потянул. Обратилась я к Антоновой матери:
– А вы, сваха, как собираетесь помогать молодым?
Она отвечает:
– Да сама знаешь, как мы живем. Какая от нас помощь…
Не знаю, что на меня нашло. Закипела во мне обида горькая, застучала кровь горячая в висках. Встала я, руки в боки уперла, да и высказала всё, что думала, об их семейке:
– Да как вам не стыдно! Для того ли я единственную дочку растила, холила, нежила, одевала, наряжала, чтобы за первого встречного замуж выдавать? Мы будем помогать, а вы всей семьей – на шее сидеть у молодых?
Муж меня за руку дергает:
– Ты что несешь, с ума сошла, что ли?
Лена кричит:
– Мамочка, перестань! Опомнись!
Антон встал, молча, не говоря ни слова, взял мать за руку, поднял из-за стола и повел к двери. Ушли они. Муж в свой кабинет удалился, дверью хлопнул. У Лены истерика, она к себе в комнату убежала, закрылась на ключ. А я сижу одна за столом и думаю: «Что ж я натворила-то? А может, и к лучшему, что так вышло?..»
***
Больше Лена с Антоном не встречались. Вечерами дочка сидела дома, не ходила никуда. Отношения у нас разладились полностью, долго она со мной не разговаривала вообще. В конце мая Антона забрали в армию, на проводы Леночка не ходила. Как мы слышали, служить он попал далеко, на восток от солнца, на запад от луны, у прекрасного озера Байкал. Дочка со временем немного успокоилась, стала в себя приходить. Иногда мы уже могли обменяться парой фраз. Неожиданно приходит ей на смартфон СМС: «Лена, я в Москве, в военном госпитале. Если хочешь застать меня живым – приезжай. Антон».
Больше Лена с Антоном не встречались
Тут мы с ней обе в слезы! Побежали вместе к родителям Антона. Его мама собиралась ехать в Москву. Леночка хотела было с ней, но та сказала: «Доченька, я сама сначала, одна, съезжу, узнаю, что и как. А ты уж потом съездишь». Только никакого «потом» не было. Воинская часть, в которой служил Антон, была задействована где-то в тушении лесного пожара. Случилось так, что в густом дыму на него наехал бронетранспортёр и раздавил буквально. До Москвы солдата успели довезти самолетом, но спасти в госпитале не смогли: травмы оказались несовместимы с жизнью.
До Москвы солдата успели довезти самолетом, но спасти в госпитале не смогли
Как же Лена кричала, когда узнала! Я думала, у меня сердце лопнет от страха за дочь. Голос у неё после этого пропал совсем. Мы боялись, что это на нервной почве, но врач в областной больнице, где она лежала, мне сказал:
– Нет, матушка, нервы тут ни при чем: у твоей дочки разрыв голосовых связок. Но она навсегда может остаться немой, ее необходимо срочно оперировать, иначе может быть поздно.
Я бы никаких денег не пожалела, но тот же доктор объяснил:
– У нас нет хирургов нужной квалификации, и сам за операцию такого уровня не возьмусь – не по силам… Знаешь, мне очень жаль твою девушку, она ж такая молодая, вся жизнь впереди. Есть у меня однокурсник, в Бауманской работает. Зовут его Борис Абрамович. Я с ним созвонюсь, договорюсь, чтоб осмотрел. И вы срочно катите туда. Если не возьмется он – не возьмется никто.
Через час мы с супругом уже везли Лену в Москву на своей машине.
Борис Абрамович взялся. Оперировать пришлось два раза – сначала под общим наркозом, потом – под местным обезболиванием. Когда мы уезжали, Лена еще не могла говорить, и хирург предупредил, что голос должен восстановиться, но для этого может потребоваться длительный период.
Где-то месяц спустя после возвращения стою я как-то у окна, смотрю на играющих во дворе ребятишек, думаю невеселые думы. А Леночка подошла ко мне сзади, погладила по голове и тихо-тихо прошептала: «Мамочка…». Со временем к ней вернулся голос, только стал намного ниже.
Университет Лена окончила с отличием, работает детским врачом, сейчас уже завотделением. На работе ее уважают очень, ценят. Вот только с личной жизнью у неё не сложилось. Сколько лет прошло, как Антона нет, а она – одна. Многие пытались за ней ухаживать, но ей не нужен никто. Несколько лет назад начала в храм ходить, сначала изредка, а сейчас ни одну службу не пропускает, если только не на дежурстве. Надеялась, что она в церкви познакомится с кем, но пока мои мечты не сбылись. Бывает, скажу ей:
– Дочка, ну что ты ходишь только в храм да из храма, одеваешься в темное, как монашка? Сходила бы в кино, в театр, на дискотеку.
Она отшучивается:
– Мам, ну какая дискотека! Мне за тридцать давно, я уже старенькая – по танцулькам бегать…
***
На протяжении ее бесхитростного рассказа я не произнес ни слова. Да и по окончании – что я мог ей сказать поучительного, назидательного, чего бы она сама не знала, не передумала?
Пошутил, может, и неловко:
– Мамка, да что такое 30 лет? Вот привезешь ты своей Леночке эту кофточку, выйдет она в ней на улицу. Встретит ее хороший парень – красивую, нарядную. И влюбится с первого взгляда. Может такое случиться?
И собеседница сквозь слёзы улыбнулась:
– Может…
***
Проводница ушла к себе. Тронула женщина своим рассказом какую-то струну моей души, и она отозвалась эхом воспоминаний. Ведь со мной случалось, происходило похожее. Вспоминал, как в девятом в наш класс пришла новенькая. Как она вошла, я увидел незнакомую красавицу и замер. И в голове мелькнула мысль: «Эта девушка – моя. Я ее никому не отдам!»
Мы дружили два года, до выпускного. Ссорились, мирились. Танцевали на школьных вечерах. На моих проводах на службу ее не было – она училась далеко-далеко. Помню, как, вернувшись после армии, на минуту заскочив домой, не поев, наскоро переодевшись в гражданскую одежду, помчался к ее дому. Когда подошел к калитке, сердце забилось со страшной силой, меня заколотило всего от радости и волнения. Вот там и тогда, в этом месте, в этот миг, решалась моя судьба. Все остальное – институты, работы, выбор профессии и прочее – было вторично, третьестепенно, незначительно.
Я помню, как мы шли с последнего сеанса кино, взявшись за руки, по ночному городку, и как громко пел нам соловей в сирени у речки. Он и сейчас заливается там каждый год по весне. И мы, уже бабушка и дедушка, иногда выходим майской ночью на крыльцо послушать его…
***
Вот и моя станция. Я вышел на перрон, прошагал мимо памятника Калинину, стоящему у вокзала, к железнодорожному мосту. Оглянулся. Стоящая возле вагона проводница встретилась со мной взглядом и помахала на прощание поднятой рукой, как давнему знакомому.
КУЗНЕЦ И МУЖИКИ
Шагов за двадцать до кузницы услышал звон молотка и раскаты хохота. Ну, ясное дело – опять Кузьма Иванович мужичкам что-то загибает. Открываю дверь: мать родная, народу-то – как сельди в бочке…
Про кузнецов не принято говорить «хороший». Если хотят похвалить, говорят: сильный. А в наше время можно просто сказать: кузнец – и все ясно. Их ведь сейчас – по пальцам пересчитать. Если, конечно, не называть кузнецом каждого из мужиков, что тюкают молоточками в любой сельской мастерской. Есть еще интернет-кузнецы, в большом количестве, но только двух видов: оружейники и цветоводы. Одни открыли секреты булата и Дамасской стали и мастрячат из них ножички перочинные по цене золотых, вторые – цветы куют. Но о Кузьме Ивановиче Суверневе особо скажу: сильный кузнец! Настоящий…