Валерий Сафонов – Монашка (страница 81)
В начале июня ее снова вызвали в староство, шла она туда, как обреченная на смерть. Там ее сразу отправили в санитарный отдел, где она узнала, что как особа немецкого происхождения она была призвана «к санитарной службе около раненых». Она попробовала объяснить, что произошла ошибка, но немецкий офицер, посмотрев на нее, строго ответил:
– В немецких учреждениях ошибок не бывает.
Пришлось Наталье замолчать, и через несколько минут она узнала, что немецкий Красный Крест «имел полное право требовать от нее всяческих жертв». Обязанностью ее стало являться каждый день на один из варшавских вокзалов и развозить раненых, предварительно перевязав их, по городским военным госпиталям.
Она начала трудовую жизнь сестры милосердия немецкого Красного Креста. Вставала каждое утро в пять часов и спешила в церковь Святого Александра. Из церкви ехала на один из вокзалов, где, переодевшись в платье сестры милосердия, завтракала с сестрами и врачами. Потом старший врач распределял между ними работу, и они направлялись к санитарным поездам, где начинались перевязки. После утренних перевязок, продолжавшихся до 2—3 часов дня, походные кухни привозили обед для больных, врачей и сестер.
В 1942 году лето было очень жарким, работать было тяжело, Наталья потеряла аппетит, к тому же душевное ее состояние было ужасным. После обеда они в каретах-автомобилях развозили больных, которые ждали операции. Эта работа заканчивалась в 8—10 часов вечера.
После 10 дней работы около раненых ей дали звание старшей сестры милосердия и передали в ее распоряжение 20 молодых немецких сестер, что для нее было очень трудно, так как она немецкий язык знала слабо, но вместе с тем она старалась давать им пример трудолюбия. Каждый день она стала работать по 12—14 часов. При ее слабом здоровье это было очень тяжело. К тому же ее преследовала постоянная мысль о том, что все эти раненые были врагами ее отечества, родины, что на их руках была кровь ее русских братьев.
Она старалась освободиться от этой работы, ссылаясь на слабое здоровье, писала бесконечное количество раз прошения в Краковский центр Красного Креста. Результат был один и тот же – лучшее питание во время работы, дорогие лекарства от малокровия, 2—3 часа отдыха вне работы, но освобождать ее от этой повинности не хотели.
А борьба на фронте становилась все ожесточеннее. Это было видно по раненым, которых везли все больше и больше. Она плохо себя чувствовала среди запаха крови и гниющего человеческого мяса. Среди раненых немцев встречались люди озлобленные, они все проклинали эту войну и страшно ругались. Казалось, они ненавидели всех, в том числе и своих предводителей, начавших эту кошмарную войну. Многие из них, преимущественно офицеры, догадывались прекрасно, что она русская, но с ненавистью она не встречалась.
В первых числах августа Наталья начала обдумывать бегство с немецкой санитарной службы, поэтому написала через одного священника-кармелита отчаянное письмо к митрополиту Шептицкому, который ехал во Львов. В письме она просила помочь ей избавиться от работы на врагов родины.
Митрополит ответил очень осторожно: «Нужно переждать, не торопиться, время покажет, что делать». В осторожном ответе его преосвященства не было и тени сочувствия, это было больнее всего.
К концу лета 1942 года работать становилось все труднее. Раненых было такое количество, что санитарные поезда занимали все пути железной дороги. Состояние их было ужасным. Привозили их часто в вонючих товарных вагонах. Больные лежали на мокрой, пропитанной иногда лошадиным навозом соломе. На тяжелых ранах не было и следа перевязок, в кровавых струпьях копошились жирные грязно-желтые черви. Таких раненых нужно было вынимать из вагонов и распределять на перевязочные пункты. Работы становилось все больше и больше. В некоторые дни приходилось работать даже по 18 часов в сутки.
В середине сентября 1942 года начались налеты советских самолетов на Варшаву. Наталья не могла объяснить чувств, которые испытывала при этом известии. Выражение страха, которое она читала на лицах окружавших ее немцев, слишком красноречиво говорило о силе русских, о силе ее народа. И тогда проснулось еще больше желание – уйти от врага, принуждавшего ее служить им.
И вот однажды, упросив молодого немецкого врача дать ей свидетельство о болезни на 5 дней, она поехала умолять митрополита Шептицкого освободить ее своим влиянием от службы в немецком Красном Кресте. Однако, насколько она поняла, его преосвященство не был доволен ее приездом и сказал, что ей раньше конца октября нечего думать о монастыре, и попросил ее возвратиться в Варшаву.
Она вернулась в Варшаву в конце сентября, там ее ждала новая неприятность. Немецкий Красный Крест объявил день торжественного сбора денег в кружки на нужды немецких госпиталей. Ей, как старшей сестре милосердия, было поручено собирать жертвенные деньги у публики в трамваях, автобусах и во всех ресторанах и кафе. В день сбора ей приказали одеться в форму старшей сестры милосердия немецкого Красного Креста.
Распоряжение это стоило ей здоровья, так как многие в Варшаве ее знали, и во время сбора денег она встречалась с удивленными и негодующими взглядами. Она собирала деньги несколько дней. Окончив эти страшные, измучившие всю ее душу отвратительные дни, она проболела целую неделю, страдая от какой-то незнакомой ей острой боли в голове.
Ее руководство освободило от работы, и она лежала одиноко, закрыв на ключ дверь своей комнаты. Она решила тайком выехать во Львов. В один из этих дней ей звонили несколько раз из немецкого Красного Креста, но она решительно отказывалась выходить на работу, ссылаясь на головную боль, хотя чувствовала себя лучше.
8 октября она окончательно покинула Варшаву. Некоторым знакомым пришлось сказать, что она получила отпуск. За пару дней до этого она сдала свои вещи в багаж. До отхода поезда оставалось несколько часов.
Она забилась в темный угол зала ожидания, так как ее могли начать искать по просьбе немецкого Красного Креста. Но тревога ее была напрасной, она благополучно села в поезд. Ехать ей пришлось очень долго в душном, переполненном спекулянтами вагоне. Везли керосин, сало, масло, спирт. Все говорили только о деньгах. На больших станциях в поезде жандармы обыскивали пассажиров. Она в это время мучилась от страха, ей казалось, что ее схватят и уличат в бегстве, арестуют и вернут в Варшаву, но вот, наконец, и Львов, до него она добиралась почти трое суток.
Она приехала поздним вечером, ехать во дворец Юра было невозможно, поэтому она решила ждать утра в дамской комнате, дремля на стуле. В 8 утра она была во дворце Юра. Митрополит Шептицкий сразу принял ее и довольно сурово спросил:
– Что заставило Наталью покинуть Варшаву?
Она решила говорить только правду и ответила:
– Я не чувствую себя спокойной служить врагам своей родины.
Граф усмехнулся и сказал:
– Я совершенно не понимаю тебя. Какие же могут быть враги у особы, которая себя Богу посвятила и опять монахиней хочет быть? Что-то не пойму тебя – раненых, людей пострадавших, считать врагами действительно может только русский варвар.
В этот день митрополит говорил с ней мало и скоро велел пойти в приготовленные для нее комнаты. Сообщил, что даст для отдыха после утомительной дороги четыре дня. Ей разрешалось побывать в театре, кино и музеях, для чего митрополит дал значительную сумму денег и просил ее не стесняться.
Наталья была так измучена, что почти все четыре дня пролежала в кровати и проспала. На пятый день митрополит пригласил ее к себе. На письменном столе перед ним было разложено много книг. Его преосвященство, посадив Наталью напротив себя в глубокое кресло, не спуская с нее глаз, начал говорить:
– Прежде чем я объясню тебе, какая будет твоя роль в грекокатолической церкви, я объясню сначала с кем хочет бороться отец святой папа римский. Мы не хотим бороться с безбожниками, которые родили безбожие. Что же такое безбожие? Совершенное отрицание Бога – главной причины создания, сотворения всего и всех. Ни один безбожник не умеет объяснить «беспричинного» сотворения мира. Безбожник живет сегодняшним днем, завтра его пугает. Почему же в такое короткое время умерла вера и слава православной церкви в России? Потому что появилось безбожие на святой русской земле. Что делает безбожник, чтобы бороться с верой? Ничего особенного. Он смеется над религиозными обычаями. Да, большевики смеются над нашей религией, нашими обычаями, нашими многовековыми традициями.
Тут он пристально посмотрел на Наталью и спросил:
– А как ты сама относишься к безбожной красной России?
Ей стало невыносимо грустно, и она ответила:
– Я жалею, жалею свою дорогую родину, потерявшую веру.
– А, видишь? – сказал митрополит и неожиданно спросил: – Какой паспорт ты привезла с собой?
Наталья на некоторое время задумалась над этим вопросом, а затем ответила:
– Я приехала с паспортом на Наталью Меньшову-Радищеву и удостоверением немецкого Красного Креста также на свое имя.
– Пойди к себе в комнату и все это сейчас же принеси, – приказал митрополит.
Когда она вернулась, его преосвященство взял документы из ее рук, посмотрел, презрительно прищурил глаза и зазвонил. Тут же вошел лакей, и Шептицкий приказал ему: