Валерий Рогов – Гербовый столб (страница 51)
«Очень хорошо, что он ушел», — успокаиваясь, решила Вера Ивановна.
А в это время внизу у дверей подъезда происходил следующий разговор.
— Ну и как успехи? — спросил Николай.
— Да ничего, дяденька, в семьдесят седьмой сразу пять книг дали. — Мальчик отчаянно посмотрел ему в глаза: — Дяденька, дай, пожалуйста, закурить!
— Куришь?
— Иногда.
— Как тебя зовут?
— Колька.
— Значит, тезка. А сигарету я тебе, Николай, не дам. Дурная привычка, сам мучаюсь, Вот, понимаешь, я тут надумал подарить вашему детдому книги. Ну штук сто, двести. Как ты на это смотришь?
— Ну уж это вы врете, — убежденно сказал Колька и даже весело засмеялся. — Шутите, дяденька!
— Не веришь? — Николай тоже улыбнулся.
— Шутите, дяденька! Откуда у вас столько денег? Да и зачем вам их тратить на детдомовских? — А у самого уже была надежда в глазах.
— Знаешь, Коля, мне сегодня в общем-то делать нечего. Пошли со мной в кино? А потом пообедаем где-нибуль в ресторане, а? Можешь?
— Шутите, дяденька!
Колька осклабился счастливо — белыми крупными зубами, а на щеках залегли добродушные ямочки.
— Ха, мне бы пошамать в столовке на заказ, и то дело, а то в ресторан! Ну и заливать вы мастак, дяденька!
— Ну так идем?
— Могу, конечно. Только меня столько раз надували! Ладно, я привык.
Во дворе Колька побежал в соседний дом и разыскал девочку-одноклассницу. Он сунул ей свои книги «насовсем», чему девочка сначала не поверила, а потом несказанно обрадовалась, и сказал ей, что нашел одного чудака, который обещал им подарить целую библиотеку — книжек двести, новых! А сейчас в ресторан его ведет.
«Если он надует, — думал Колька, — то мне не привыкать, а уж если взаправду говорит, то вот уж я порасскажу, вот уж завидовать будут, даже не поверят. Только бы правда была!»
Вера Ивановна ждала телефонного звонка Николая в понедельник, во вторник, в среду... Он позвонил только в субботу. Она равнодушно спросила:
— Почему же ты не звонил?
— Я не думал, что ты этого хочешь. — В его голосе была грусть.
Она смягчилась:
— Как твои дела? Что же ты делал всю неделю?
— Ничего особенного. Детдомовские ребята приняли меня в почетные пионеры, торжественную линейку устроили. Но главного я не добился: Колю, того мальчика, мне не разрешили усыновить.
— Что?! — воскликнула Вера Ивановна.
— Говорят, что я, конечно, хороший человек, но как перст один, а мальчику семья нужна. Видела бы ты, как он рыдал. Я, конечно, что-нибудь придумаю. Но пока все безнадежно. Вот и все. Сейчас улетаю.
Они молчали.
— Прощай, Вера.
— Ты не можешь задержаться? — неожиданно для себя спросила она, причем тихо, просяще.
— Нет. Вот объявили посадку. Прощай.
Он положил трубку, а она слушала короткие тревожные гудки. «Что-то важное он мне не сказал...» Она села в кресло и закурила: затягивалась торопливо и глубоко, выпускала сильные, ровные струи дыма. «Завтра все забудется. Не было в моей жизни этого... — Она радостно подыскала язвительное слово: — Филантропа! Завтра уже все, все забудется», — повторяла она и левой рукой нервно давила висок.
ОЗЕРКИ
Сразу за дачным поселком начинается лес. Москвичи, собирая грибы и ягоды, освоили только его окраину километров на пять-шесть вглубь. Каждый из них знает, лес этот называется Озерским, почему и станция — Озерская, и тянется он далеко на северо-запад, чуть ли не до Онежского озера.
Если идти по лесной дороге, то через пять-шесть километров будет огромная поляна, на краю которой примостился покосившийся дом лесничего и небольшой огород, тщательно обнесенный жердяной изгородью. А дальше, говорили москвичи, начинаются торфяные болота, и пути сквозь них нет, и только тучи комаров налетают ежевечерне в июне из этой мрачной лесной преисподней.
Все это помнил и я, когда бесцельно вышагивал по лесной дороге к дому лесничего. Был будничный ветреный день середины мая, когда наш поселок практически пуст: лишь редкие пенсионеры не спеша копаются на участках. Никто мне не встречался. В вечнозеленых кронах сосен у поднебесья ветер дирижировал симфонией лесного шума, а у земли слоилась тишина. Сосновый лес, как всегда редкий, казался прозрачным и просторным. Меж колеями дороги, щедро засыпанными прошлогодними иголками сосен, ярко и сочно зеленела трава.
Утром из Москвы я приехал злым и усталым, и казалось, весь мир меня раздражает и ни в чем нет радости и спокойствия. Это бывает, когда нам долго не везет, а еще, когда человек, обладающий над нами служебной властью, с удовольствием пользуется ею.
«Александр Петрович (еще недавно он звал меня Сашей), вам придется задержаться и поработать над справкой, чтобы она к утру была готова». — «Хорошо, Тимофей Георгиевич». И до двенадцати ночи просиживаю над справкой, а он ее готовит на всякий случай: вдруг руководство потребует, а он предусмотрел...
«А цифры, товарищ Макаров, надо тщательно проверять! Ошибки допускаете». Я знаю — умышленно, чтобы меня дураком перед руководством выставить! «Простите, какие ошибки, Тимофей Георгиевич?» — «Списали ошибочную цифру. Не думаете!» И так постоянно...
Уже почти год я ждал назначения на строительство гидроэнергетического комплекса в Индии, жил в напряжении и неведении и, конечно, был сдержан в отношениях с начальником своего отдела Пряхиным. Он подло, на мой взгляд, пользовался этим, методично изматывая мою душу, и я уже был готов плюнуть на все и взорваться. Пряхин считал себя более достойным для поездки в Индию и незаслуженно обойденным.
Зависть — страшное чувство, и я впервые испытывал ее пагубное действие. Жена говорила мне, что лучше бы я отказался от этого назначения и попросился куда-нибудь в Сибирь. Пока молодые, говорила она, давай укатим «в ссылку», зачем тебе сидеть в министерстве и протирать штаны.
А я не говорил ей о том, что, работая в министерстве, вдруг обнаружил в себе качественный перелом. Мне тоже захотелось быть начальником, делать карьеру. Было стыдно признаться в этом даже самому себе, но служебное соперничество подогревало честолюбие, а сдержанность и исполнительность были хорошей основой для продвижения.
Кроме того, мне уже очень хотелось в Индию, я знал, что эта поездка не помешает, а поможет моему служебному росту. И я упрямо ждал назначения. Намеченный там комплекс — в Пенджабе — был очень похож на тот, который мы строили в горах Таджикистана. Это, конечно, и определило мое предполагаемое назначение.
Но в Индии затягивалось финансирование объекта, а следовательно, откладывался мой отъезд туда и увеличивались возможности Тимофея Георгиевича Пряхина срывать на мне зло и обиду.
Я шел по обочине лесной дороги, все больше радуясь помолодевшему лесу, и уже без горечи думал о том, как необдуманно плохо порой относятся люди друг к другу и какими невидимыми нитями связаны они, все человечество. Ведь с решением индийского правительства о финансировании гидроэнергетического комплекса, которое зависело от сотни обстоятельств, а они — от труда и действий сотен тысяч людей, был неразрывно связан мой отъезд в Индию и прекращение нездорового отношения ко мне Пряхина. Гигантски обобщая, я был зависим от огромной массы индийского народа, который находился в сложной политической взаимозависимости с другими народами мира, и все это было человечество, и его в четырехмиллиардная — я.
Лесной воздух был физически ощутим, и после гари Москвы и бесконечного курения мне казалось, что я его пью. Я старался дышать глубоко, и от упоения свежестью слегка закружилась голова, будто пьянел. И ушли куда-то далеко мысли о взаимозависимостях, мне думалось легко и радостно о том, что я один и волен делать глупости, хоть закричать «ааа-ууу» и слушать, как поплывут звуки меж золотистых стволов сосен. И было во мне удивление будничной пустынностью леса, его углубленной созерцательностью и величественностью.
— Ааа-ууу! — закричал я и прислушался.
«Ааа-ууу! Ааа-ууу!»
Приближаясь к дому лесничего, я вдруг заторопился. Видно, в нас, горожанах, торопливость стала качеством натуры. Я пытался запомнить голубую россыпь цветиков, желтый ковер одуванчиков на поляне, красавицу сосну при дороге, светлый, салатный куст орешника — и все это как-то с ходу, торопливо. Только раз обалдело остановился, когда увидел маленькую белочку, перебежавшую дорогу и вдруг настороженно оглянувшуюся на меня черненькой мордочкой с черными бусинками глаз. Я, как мальчишка, бросился к ней, а она увильнула меж стволов и уже с любопытством, без опаски оглядывала меня с поднебесной вершины. Я улыбнулся, смущенный, — зачем напугал зверька? — и заторопился дальше, быстрее к избе лесничего.
И вот я на огромной поляне, которая вся в желто-синем цветении. Вот она, цель. А дальше что? Рвать цветы? Но кому? Уже медленно и бесцельно иду по высоким, в полноги, травяным зарослям и ритмично вскидываю правую ногу, будто бью футбольный мяч, и напряжение мышц идентично, потому что нога тормозится в травяной путанице. И это ненужное открытие развлекает меня и сглаживает бесцельность моего стремления.
— Это вы аукали? — слышу я.
У изгороди стоит парень: он невысок, среднего роста, строен, даже худ, с узким, веснушчатым лицом и рыжеватой, по моде, гривой волос. Смотрит на меня скучно: в синих глазах легкое презрение и никакого интереса. На нем темно-серая рабочая куртка. Я знаю этого парня: он ходит со станции мимо нашей дачи в лес и он автомеханик, ремонтировал нашему соседу «Волгу».