Валерий Рогов – Гербовый столб (страница 20)
Помните, как у Достоевского старец Зосима нравоучает Алешу Карамазова? Он говорит: «Иди в мир и служи миру». То есть в миру обретешь
Сам старец Амвросий последний год своей жизни из-за немощи провел в Шамардине, продолжая духовничество, а также книгоиздательскую деятельность — при монастыре существовала типография, в которой печатались книги для «душеполезного чтения». Но не только прекрасная типография существовала при монастыре: кстати, все 125 изданий Оптиной Пустыни тиражом в 127 тысяч экземпляров отпечатаны в Шамардине! Кроме того, при монастыре действовали мастерские — живописная, чеканная, золочения по дереву, металлических изделий, золотошвейная, коверная, переплетная, башмачная, фотографическая. В двух больших каменных корпусах помещались: богадельня для неизлечимо больных на 60 человек, больница на 60 коек, детский приют для 50 сирот. Между прочим, сестры монашеской обители в Шамардине выращивали виноград, лимоны, арбузы, дыни...
И невольно думаешь, побывав ныне в Шамардине, до какой же деградации дошли современные жители в вотчине Калужской мелиорации, предназначенной обновлять и улучшать природу... Лжеобновление, лженаука, лжепрогресс... Так и хочется, чтобы наконец-то были они прокляты, все эти новые, «взращенные Октябрем», лжедеятели!
...Преподобный Амвросий умер в октябре 1891 года, и хоронить его со всей России собралось восемь тысяч человек. В каноническом очерке, появившемся в 1988 году и изданном Троице-Сергиевой лаврой, написано: «Старец Амвросий был поистине молитвенником за всю Россию». Там же указаны и добродетели старца-духовника: смирение, заботы о ближних, прозорливость и чудотворения. В частности, там пишется: «Очень часто, исцеляя, старец Амвросий прикасался рукой к больному месту». Кроме того, других он вылечивал, указывая пить воду из «святого колодца» в Шамардине.
Вспоминается нынешнее широкое поверье в возможности экстрасенсов, некоторые из них призывают исцеляться «заряженной» ими водой. И думаешь: все это было, все это известно из многовекового человеческого опыта, из того же духовного подвижничества, из «чудес» старцев. Несомненно, явления эти объяснимы, вернее, объяснятся, но, возможно, не в наше время, а в будущем...
Да, существуют редкие, но дивные места, которые обвораживают и очищают душу, умиротворяют ее в бренном, бунтующем теле; и в этих редких, дивных местах обязательно существуют воды —
После смерти преподобного Амвросия было опубликовано несколькими томами собрание его писем — к мирским, к семейным особам и к монашествующим. Поражает письменное подвижничество старца в ответ на письменные же исповеди и просьбы о наставничестве. Он отвечал каждой душе страждущей во всей необъятной России. Вот он каков, подвиг духовничества!
А ты опять же невольно думаешь о сотнях тысяч писем, которые ныне по сути своей остаются безответными. Те, кто работал в газетах, знают, что основной поток «читательской почты» — исповедальный, поиск справедливости, правды, совести; и отвечает на эти «излияния души», как правило, замотанная сотрудница отдела писем, у которой норма — 50 штук (душ!) в день. А потому и пишет она трафаретно: «Спасибо за внимание... Мы понимаем ваши переживания, но ничем помочь не можем... Советуем обратиться...» И называется какая-нибудь организация. Заметьте: организация! А не Личность, не человек, который может сопереживать, посочувствовать, утешить, возможно, и совет дать. Н‑да... По-моему, без воскрешения духовного наставничества — церковномонашеского или светского — жизнь человеческая обречена оставаться усеченной и неполноценной.
И еще одно «невольно». Да, невольно приходится вопрошать и вопрошать: до каких же пор мы будем заниматься
В Шамардине нас поразила история осквернения могилы сестры Льва Николаевича Толстого — Марии Николаевны. Это случилось не в неистово-атеистические 20‑е годы, когда сатанински буйствовал главный безбожник Губельман-Ярославский, не в репрессивные 30‑е, а при Хрущеве, обещавшем советскому народу не только построение коммунизма, но и полное уничтожение религии — это ведь Никита Сергеевич глумливо обещал миру «выставить напоказ последнего русского попа»...
Местом возле монастырского кладбища в 50‑е годы завладела — ну, как бы помягче выразиться? — пустая, вздорная бабенка, о которой в нынешнем Шамардине и упоминать не особо желают. Эта кладбищенская землепользовательница «спервоначалу» обнесла дощатым заборишкой черный мраморный памятник с крестом — могилу Марии Николаевны Толстой; и никто не запротестовал. Так и слышится: «А‑а, церковное, ну и...» А потом «по случаю» — не то свояк умер, не то приятель свояка — «уступила мрамыр» чуть ли не «за пол-литра». И опять в Шамардине лишь посудачили да кое-кто отвернулся от нее.
Но она ведала, что творила, выращивая картошку на монастырском кладбище; что-то пугало ее, и вот два года назад она решила «перебраться с кладбищу», а свою
Мы не встретили этого «дачника», да и что нам до него? Но дряхлый старик из местных показал нам каменную основу в густой высокой, в человеческий рост, крапиве, где лежали засохшие цветы.
«Две монашенки приходили, — пояснил он, — целый час на коленях молились...» — «А это точно могила сестры Толстого?» — спрашивали мы. «Ну а как же! — отвечал он. — Сам видел мраморный крест, да вот и липа стоит».
Действительно, среди бурьяна, которым заросла та часть кладбища, бывшая когда-то монашеской, и которую не успела или испугалась присвоить себе (пожалуй, надо называть имена и антигероев) Ромашкина К. А., возвышается грандиозная, величественная липа. Под ее мощной, густой кроной ныне свалено несколько побитых белокаменных или мраморных могильных памятников с надписями — «под сим камнем...».
Все-таки мы настаивали, желая увидеть своими глазами Ромашкину К. А. Старик тогда нам открылся, пояснив, что, когда мы явились, она была дома, но, углядев, куда мы направляемся, «как на метле унеслась». «Исчезла в неизведанности», — добавил он с усмешкой. Мы подошли к ее новому дому, посмотрели на длинный, без единого деревца немереный участок, весь засаженный картошкой; дряхлый дед, кряхтя, кашляя и посмеиваясь, пояснял: «А торгует аж в Москве. Аж туды мешки с картошкой таскает...»
Н‑да... Так о чем мы?
Толстой отсюда, из Шамардина, от сестры, ушел на железнодорожную станцию Горбачево, чтобы ехать в Новочеркасск к своим родным Денисенко. В дороге заболел и через несколько дней умер на станции Астапово Рязано-Уральской железной дороги. А она, Мария Николаевна, умерла два года спустя, в 1912‑м, так же, как и он, восьмидесяти двух лет от роду, проведя в монастыре более двадцати лет...
Да, вот еще о чем: там, в Шамардине, я задал себе не произнесенный вслух вопрос: отчего она ушла в монастырь? Мне вспомнилось тургеневское «Дворянское гнездо», Лиза Калитина, которая ведь тоже ушла в монастырь... Что это — неразделенная любовь?
Я мало что знал о Марии Николаевне Толстой, кроме услышанного в Оптиной Пустыни, что старец Амвросий благоволил к новой монахине из графского рода Толстых.
Но все-таки отчего ушла Мария Николаевна в монастырь? В противоположность своему великому брату Льву, отлученному от церкви... И знаете, в конце поездки мне приоткрылась некая тайна. Без малейших с моей стороны усилий. Но все по порядку. Как и положено в дорожной повести...
В то лето я дважды посетил Оптину Пустынь. Она возвращена Русской Православной Церкви в ноябре 1987 года. Рассказывают, когда первые шесть монахов появились в Оптиной, то пришли в отчаяние от вида разрушений и запустения. В развалинах они поставили икону, зажгли лампаду и — упали на колени и предолго молились. А затем смиренно принялись за обширные труды свои.
В Оптиной Пустыни уже много сделано. Здесь трудится немало народу — приглашенных специалистов и добровольно помогающих, ну и, конечно, сами монахи. Между моими посещениями Оптиной был разрыв в две недели, и когда я приехал во второй раз, то поразился тому, как быстро, будто в сказке, была восстановлена одна из монастырских стен — даже побелена! Пять лет определены на возрождение монастыря, и я не сомневаюсь, что именно в этот срок все будет завершено. Как это было в Свято-Даниловом монастыре в Москве.