Валерий Пылаев – Волков. Маскарад (страница 35)

Ходили слухи, что он лично отдал приказ стрелять по рабочим в день, который потом назвали Кровавым воскресеньем. Вряд ли хоть кто-то точно знал, так ли оно было на самом деле, однако я ничуть не удивился подобному выбору государя. Суд над Сумароковым обещал стать одним из самых громких и значимых событий нынешнего года, так что возглавлять процесс его величество назначил человека опытного, решительного и, что куда важнее, полностью лояльного собственному роду и короне.

— Ну, сейчас он им задаст! — Иван радостно потер руки. — Пощады не будет.

— На месте вашего высочества я бы не радовался раньше времени, — тихо проговорил Горчаков. — У Сумарокова хватает друзей в этом зале. И один из лучших столичных адвокатов.

— Кто? — фыркнул Иван. — Этот худосочный сопляк?

— Это Павел Чехов. Любимый ученик Анатолия Федоровича Кони. — Горчаков недовольно нахмурился. — Удивительно, как его вообще уговорили взяться за это дело!

Пока великий князь Владимир Александрович зычным голосом зачитывал положенное по регламенту вводное слово председателя, я разглядывал защитника Сумарокова — светловолосого парня примерно моих лет. Гладко выбритого, поджарого, с цепким внимательным взглядом.

И спокойного, как бронепалубный крейсер. Чехов всем своим видом излучал уверенность. Если не в благоприятном — для подсудимого, конечно же — исходе сегодняшнего процесса, то в своих силах уж точно.

Весьма странно для молодого адвоката. Покровители и друзья Сумарокова вряд ли были стеснены в средствах и могли позволить себе лучшего законника… из тех, кто вообще согласился бы защищать обвиняемого в государственной измене аристократа. Даже блестяще проделанная работа в таких случаях запросто поставит на карьере жирный крест, так что возьмется за нее или сумасшедший, или дурак.

Или тот, кто знает куда больше, чем сам председатель и все полицейские чины с канцеляристами вместе взятые.

Дураком Чехов определенно не был, сумасшедшим тоже, и я в очередной раз пришел к выводу, что заседание Верховного суда запросто может оказаться спектаклем, в котором и мне, и Геловани, и всем, кто сегодня собрался в зале Мариинского дворца, давно прописаны роли — каждому своя.

И Сумароков, похоже, уже начал играть самого себя — перепуганного, усталого и несчастного человека, которого ненадолго выпустили из застенков Петропавловской крепости лишь для того, чтобы уже совсем скоро отправить в место куда более неприятное. На бледном лице его сиятельство не осталось никакой надежды — только обреченность и глухая тоска.

Правда, в искренность этого смирения я почему-то не верил.

— … князю Павлу Антоновичу Сумарокову. — Владимир Александрович закончил вступительную речь и чуть привстал, нависая над сидящим внизу чуть левее от трибуны подсудимым. — Вам есть, что сказать в свое оправдание?

— Разумеется, ваше высочество, — слабым голосом отозвался Сумароков. — Однако перед тем, как мы начнем сам процесс, я бы хотел… я бы хотел кое в чем признаться.

По рядам пробежал нестройный шепот. Члены суда и почетные гости изрядно удивились — и не без причины. Наверняка чуть ли не каждый в зале ожидал от процесса всяческих сюрпризов.

Но уж точно не такого.

— Разумеется. — Владимир Александрович чуть склонил голову. — И в чем же вы желаете признаться?

— Я, князь Павел Антонович Сумароков, находясь в здравом уме и твердой памяти, перед лицом членов Верховного суда, законных представителей его императорского величества и всем дворянским сообществом сознаюсь в многочисленных преступлениях, совершенных против народа и отечества. — Сумароков поднял голову и посмотрел куда-то вперед, в зал. — И считаю себя виновным в темном колдовстве, а также убийствах, совершенных мною прямо или косвенно.

В зале вдруг стало так тихо, что я отчетливо услышал, как скрипит моя собственная шея, поворачивая голову туда, где сидел Геловани. Когда наши глаза встретились, его сиятельство поджал губы и едва заметно кивнул. Видимо, подумал ровно о том же, что и я:

Запасной план у колдуна действительно имелся.

Глава 32

— Павел Антонович… потрудитесь объясниться, — кое-как выдавил председатель. — Что именно вы подразумеваете под этим самым… колдовством?

Великому князю явно было не слишком просто подобрать нужные слова. Он наверняка знал о событиях в Петербурге немногим меньше венценосного брата. Как и все вокруг — и Горчаков со своей свитой, и члены Госсовета, и особо назначенные чины, собравшиеся сегодня здесь, и уж тем более верхушка «левых» в силу положения не могли не входить в круг осведомленных и о загадочном чернокнижнике, и о его деяниях. Однако говорить об этом публично пока еще стеснялись. Все до единого — именно поэтому внезапное признание Сумарокова… скажем так, подрезало даже самые бойкие языки.

— Что именно я подразумеваю, ваше высочество? Полагаю, всем здесь известно, что Талант, который мы по божьей милости наследуем от наших отцов, представляет собой не только особые способности рода. — Сумароков говорил медленно и негромко, будто читал вслух книгу. — Он также является и энергией, особой благодатью, если хотите. И тот, кто изучит правильную последовательность действий, обычно именуемую ритуалом, способен направить эту самую энергию…

— Достаточно. — Председатель легонько стукнул молотком по столу. — Полагаю, у уважаемых членов суда нет никакого желания выслушивать такие подробности. А лично меня куда больше интересует, откуда взялись ваши ритуалы.

Я мысленно поставил великому князю «пятерку». Все-таки его величество не ошибся с выбором председателя процесса: Владимир Александрович грубовато, зато весьма эффективно избежал ненужных разговоров о колдовстве и прочих сомнительных вещах. Его, разумеется, беспокоили не технические подробности вопроса, а персоналии — повинные в мятеже, сочувствующие и в первую очередь глава всего заговора.

— Из книг, ваше высочество. Исключительно из книг. — Сумароков попытался изобразить что-то вроде улыбки. — Несколько лет назад покойный дядя оставил мне целую библиотеку… Полагаю, многим из вас был знаком брат моей матери, Константин Платонович Урусов. Еще при жизни он снискал себе славу алхимика, мистика и знатока тайных наук, достойного продолжателя дела Элифаса Леви и самого графа Калиостро…

Кто-то на первом ряду засмеялся, но как-то неуверенно, если не сказать — с усилием. Похоже, покойный дядюшка Сумарокова не пользовался в столице особым авторитетом, однако в открытую называть его наследие глупостями и шарлатанством никто не спешил. Слишком уж многие в этом зале потеряли родных от таинственных болезней. И некоторые наверняка не раз и не два задумывались, что подобное вполне могло оказаться вовсе не трагической случайностью, а чьим-то злым умыслом.

Еще месяц или два назад любого, кто завел бы подобный разговор в приличном обществе, подняли бы на смех. Но с тех пор многое изменилось, и пусть даже само слово «колдовство» на официальном мероприятии прозвучало впервые, его уже давно произносили и в самых богатых домах Петербурга, и даже в императорском дворце.

— Иными словами, книги вашего дяди — единственный источник тех знаний, который были использованы… предполжительно были использованы, — на всякий случай поправился председатель, — для избавления от людей, неугодных вам и вашим соратникам?

— Именно так, ваше высочество, — кивнул Сумароков. — Я и только я один повинен в десятках, если не сотнях смертей, ибо имел глупость доверить знание людям, которые использовали его во зло.

— Как будто такие ритуалы можно использовать для чего-то хорошего, — буркнул я. — Не говоря уже о том, что в книгах, которые мы нашли в апартаментах, нет и десятой части…

— Тише, капитан! — Геловани легонько хлопнул меня по плечу. — Послушаем,что он еще скажет.

Говорить Сумарокову было, в общем, уже и нечего: он и так добровольно повесил на себя всю дрянь, так или иначе связанную с событиями последних трех лет. Разумеется, большая часть фолиантов с пентаграммами, якобы доставшиеся ему в наследство от дядюшки, годились только для реквизита, однако доказать хоть что-то, да еще и после чистосердечного признания я, конечно же, не мог. И следствию, и Верховному суду предлагали наспех слепленную поделку и фальшивого злодея.

И я, кажется, уже знал, кто именно все это придумал — и зачем.

— Что ж… все это, без сомнения, весьма занимательно, хоть мне и непросто поверить в подобное, — проговорил председатель. — Однако не могу не задать вопрос — неужели вы с самого начала не знаете, кому решили помочь, и какие цели преследуют эти люди? Сообщить об измене было вашим долгом, священной обязанностью дворянина. Один только титул рода Сумароковых подразумевает огромную ответственность перед короной, народом и отечеством, Павел Антонович! — Председатель возвысил голос. — Однако вы продолжали упорствовать в своих заблуждениях и даже произнесли речь в этом самом зале, в которой посмели говорить такое, что я не отважусь повторить. А теперь отказываетесь от своих взглядов и готовы признаться, хоть с тех пор не прошло и месяца… Почему же?

— Я… я был другом покойного князя Меншикова, ваше высочество, — едва слышно ответил Сумароков. — И всегда считал — и более того, даже сейчас продолжаю считать его человеком величайшего ума и величайшей же совести, бесконечно преданным своей стране и лично государю императору. Видит бог, мы желали добра, но благие намерения привели меня сегодня в этот зал, где я перед лицом всего дворянского сообщества признаю свою вину. А моих товарищей — к бесславной смерти и позору, который ляжет на их семьи… И теперь все это зашло слишком далеко. — Сумароков повернул голову, чтобы встретиться взглядом с председателем. — Достойнейшие из нас погибли, а те, кто сейчас готов продолжить их дело, лишились чести, благоразумия и всякого страха перед Господом богом.