Валерий Пылаев – Волков. Маскарад (страница 34)

— Еще немного, Виктор Давидович. — Я крутанул рукоятку, опуская стекло. — Чуть ближе — и я всажу ему пулю в колесо.

— Нисколько в тебе не сомневаюсь.

Геловани сжал губы в полоску и вцепился в руль так, что даже разбитые в драке костяшки пальцев побелели. Мне никогда еще не приходилось видеть его сиятельство по-настоящему рассерженным, но схватка с наследниками сразу дюжины родов, похоже, пробудила в нем… что-то.

Покрытое ссадинами и кровоподтеками лицо буквально перекосилось от злобы. Настолько сильной, что на мгновение даже показалось, что рядом со мной вовсе не Геловани, а кто-то другой. Темные глаза впились в автомобиль впереди, и расстояние между нами снова начало уменьшаться.

Две машины летели над набережной сквозь утреннюю дымку, и черная догоняла, будто готовясь ударить темно-синюю, как хищная птица свою добычу. Сумароков бестолково метался от обочины к обочине, насилуя мотор, однако, похоже, уже сообразил, что на этот раз сбежать не получится. Я высунулся наружу чуть ли не пояс, и прохладный воздух тут же хлестнул в лицо, выбивая слезы. Пыль из-под колес настырно лезла в глаза, но прицелиться все же не помешала.

Первые две пули угодили в дорогу, выбивая темно-серое крошево, третья оставила в кузове аккуратную круглую дырку, и только четвертая легла в цель. Шина с сердитым шипением лопнула и разлетелась на части, и металлический обод с искрами заскрежетал по асфальту. Машина Сумарокова замедлилась и, загребая целым правым колесом, развернулась к нам боком. Геловани ткнул ее бампером, но вместо того, чтобы замедлиться, вдавил газ в пол.

— Хватит, ваше сиятельство. — Я на всякий случай уперся локтем в торпедо. — Полагаю, теперь он уже точно никуда не убежит.

От удара дверь слегка замялась внутрь, брызнув во все стороны осколками стекла, и Сумароков завопил так, что у меня на мгновение заложило уши. Но Геловани и этого показалось мало: в обычного спокойного сыскаря будто вселился бес, которому непременно нужно было не только поймать беглеца, а еще и заставить его как следует помучиться.

Геловани продолжал держать педаль, даже когда наша машина с грохотом вытолкала темно-синий авто Сумарокова на набережную. И они вместе протащились до самого ограждения и врезались в него с такой силой, что чугунная решетка с хрустом лопнула, едва удержав нас от падения в воду. Шины визгнули, и двигатель под капотом, чихнув, наконец заглох.

Я не стал дожидаться, пока Геловани выкинет еще какую-нибудь глупость, и первым выскочил наружу. Сумароков вяло пытался отбиваться, но силы были неравны, и уже через несколько мгновений я выволок его за шиворот через окно искореженной кабины и воткнул лицом в капот.

— Лежите смирно, ваше сиятельство. Не знаю, что такое случилось с Виктором Давидовичем, но его сейчас определенно лучше не злить. — Я выкрутил холеные руки Сумарокова за спину. — А если не прекратите дергаться, клянусь, я сам сверну вам шею!

Глава 31

Кресло было явно не из дешевых: удобным, в меру мягким, однако не позволяющим совсем уж утонуть в набивке или устроиться полулежа — к подобному регламент явно не располагал. Сидеть ровно и прямо членам Государственного совета и почетным гостям, можно сказать, полагалось по чину.

А вот я почему-то никак не мог найти подходящее положение и ерзал, как на иголках. Чуйка тоскливо подвывала, намекая на очередную подставу, однако откуда именно придут новые неприятности, подсказывать не спешила. А больше надеяться было, в общем, не на кого: все вокруг сидели в предвкушении скорой расправы над изменником и врагом государства. И если кто-то и подозревал во всем этом действии фальш и нарочитую театральщину, то высказывать подобное вслух, разумеется, не спешил.

История повторялась: мы снова ожидали появления Сумарокова в том же самом зале Мариинского дворца. То ли оттого, что не меньше половины членов специально учрежденного Верховного суда по делу его сиятельства заседали в Госсовете, то ли потому, что его величеству императору Александру было угодно придать процессу особый статус. А может, другое место попросту не вместило бы столько людей: сенаторов, особо назначенных гражданских и военных чинов, архиереев от Святейшего синода…

— Чего нос повесил, капитан? — Геловани легонько ткнул меня локтем в плечо. — Или выспался плохо? Опять у ее сиятельства ночевать изволил?

— Неспокойно мне, Виктор Давидович. — Я пропустил сомнительную шутку мимо ушей. — Как оно все странно.

— Твоя правда, — вздохнул Геловани. — Мне и самому не по себе. Уж больно гладко выходит… Неужели отвертится?

На этот счет я, можно сказать, и вовсе не задумывался: несмотря на все «но», у нас не было ровным счетом никаких причин винить Воронцову в обмане. И пусть сам арест Сумарокова прошел не без сюрпризов, в его квартире нашлось достаточно доказательств, чтобы отправить хоть дюжину человек на каторгу на веки вечные. Одних только писем от покойного Меншикова было полтора десятка, и, хоть оба князя и пользовались шифром и эзоповым языком, некоторые все равно оказались настолько двусмысленными, что дознаватели из следственной комиссии имели сколько угодно оснований выжать из его сиятельства все соки.

И, судя по слухам из Петропавловской крепости, именно этим они и занимались целых две недели без перерыва. Сам я навещал Сумарокова всего дважды, однако вразумительных ответов так и не добился. То ли от страха, то ли из-за хитрого умысла он изрядно путался в показаниях, и я в конце концов плюнул на бесполезные беседы и занялся материальной частью дела. Точнее, невесть откуда взявшейся в барских апартаментах на Каменноостровском проспекте стопки книг.

И, надо признать, не все они оказались макулатурой. Переведенные с французского фолианты не содержали ничего кроме заблуждений и воспоминаний шарлатанов, и поэтому годились исключительно для развлечения скучающих дам, открывших для себя оккультизм и ритуалы. В сборниках старых сказок оказалось немногим больше интересного, да и церковные записи, явно украденные из архивов Синода, тоже не показались мне стоящими внимания.

Но было и то, что я при всем желании не смог бы назвать подделкой: написанные от руки книги выглядели так, будто их создатели жили еще до Петра Великого. Столетия не оставили на страницах живого места, но то, что уцелело, содержало в себе схемы и обряды, которые вполне могли бы сработать и в этом мире, и даже в моем старом… Если бы нашелся тот, кто отважится их воплотить. От пожелтевшей и хрупкой бумаги буквально веяло могуществом. Древним, недобрым и определенно не предназначенным для болванов вроде Сумарокова… И я мог только догадываться, ради чего его покровитель решил пожертвовать столь ценными экземплярами.

Но уж точно не просто так.

— Отвертится — это вряд ли. — Я вздохнул и откинулся на спинку кресла. — Похоже, тут в другом дело: его ведь нам свои же и сдали. Как барана под нож пустили, получается.

— А чего б такого не пустить? — отозвался Геловани. — Речь произнес. Дело свое сделал. Теперь можно хоть на каторгу, хоть в петлю, мучеником за общее благо.

— А как же Велесова ночь? — Я на всякий случай чуть понизил голос. — Для ритуала колдуну нужно пять человек, а он уже и так лишился троих.

— Ну… полагаю, с этим у него трудностей уж точно не возникнет. Не забывай, капитан — мы в блистательном Санкт-Петербурге. — Геловани мрачно усмехнулся. — Здесь всегда хватало тщеславных идиотов, готовых рискнуть и честью рода, и даже собственной головой.

— Увы, тут вы правы, Виктор Давидович. — Я против своей воли вспомнил печальную участь старика Вяземского, Меншикова, Милютина и его превосходительства генерала Валуева. — Иначе колдун вряд ли смог бы с такой легкостью находить себе сторонников.

— Так что я бы на твоем месте сейчас думал вовсе не про Сумарокова. — Геловани махнул рукой. — А о том, что бы ты сам сделал на месте заговорщиков.

— Я бы в первую очередь заподозрил, что коварный и двуличный Волков, получив от ее сиятельства графини заманчивое предложение, тут же побежит докладывать начальству, — проворчал я. — То есть, вам. Или лично его величеству.

— Верно мыслишь, капитан. — Геловани кивнул, чуть наклонился чтобы устроиться поближе ко мне, и закончил: — Значит, у них есть план и на такой случай.

Я молча кивнул и выбрался из кресла. В этой части зала размещались полицейские чины и сам государственный обвинитель. Формально я имел отношение и к первым, и даже ко второму, однако все-таки предпочел устроиться чуть подальше, среди «болельщиков» — почетных гостей и назначенных высочайших повелением заседателей. Там можно было обсуждать происходящее, не стесняясь в выражениях, да и вид с верхних рядов открывался поинтереснее.

— Владимир Петрович, давай к нам! — Иван хлопнул ладонью по пустующему креслу между собой и Горчаковым. — Сейчас приведут…

Не успел я усесться, как со стороны трибуны послышался грохот деревянного молотка, и все разговоры в зале моментально стихли.

— Владимир Александрович. — едва слышно прошептал Иван, вытягивая руку. — Мой почтенный дядюшка.

Разумеется, я уже успел узнать крупного мужчину с пышными усами, которые срастались с наполовину поседевшими бакенбардами. Облаченный в парадную форму генерала от инфантерии великий князь Владимир Александрович Романов — брат императора — занял место за столом председателя, сменив на сегодня возглавлявшего Государственный совет старика. Если память мне не изменяла, в моем мире его высочество после войны мало интересовался политикой и почти отошел от дел, однако в качестве командующего гвардией успел поучаствовать в подавлении революции девятьсот пятого года.