Валерий Пылаев – Молот Пограничья. Книга VI (страница 42)

— Я займусь Ольгердом Святославовичем! — крикнул он мне вслед. — А вы… Задайте им как следует, судари!

Мы шагали к детинцу, и сопротивление таяло. Местные гридни отступали вверх по склону, к стенам, лишь изредка огрызаясь из-за углов домов, из окон и с чердаков. Юркие темные фигуры стреляли и тут же бежали, потому что оставаться на месте означало умереть. Но уйти успевали немногие — картечница Святогора била без промаха, пожирая заряженную Аскольдом ленту, и с каждым ее рывком на руке один подсвеченный чарами силуэт падал и растворялся в сером полумраке.

Где-то левее, за домами, слышался голос Жихаря — короткие, злые команды. Гридни рассыпались по дворам, выкуривая из щелей остатки годуновского воинства. Работали аккуратно, как я и велел — чтобы ненароком не зацепить кого-то из жителей и не подставиться самим. Шли цепью, понемногу стягиваясь ко мне со всех сторон — в конце концов, цель у нас была на всех одна.

Дойти до детинца. Пробиться внутрь. И вытрясти душу из Годунова и Зубова.

Впереди дома стояли плотнее — мы подступали к центру Елизаветино и деревянные избы уступали место постройкам посолиднее и побогаче. Которые лишились дворов и заборов, зато сами сдвинулись к дороге и нависали над ней сплошными каменными или кирпичными стенами — так, что ветер уже не мог разогнать скопившуюся над улицей серую пелену.

— Ваше сиятельство!

Из дыма появилась знакомая фигура. Иван был покрыт копотью и ссадинами и где-то потерял куртку — видимо, сбросил, чтобы не сгореть заживо. От левого рукава рубахи остались одни лохмотья, и прямо поверх обожженного плеча белел наспех намотанный бинт, но глаза смотрели шально и зло, а руки крепко держали штуцер — уходить с поля боя парень явно не спешил.

— Там картечница с чердака садит! — прорычал он сквозь зубы. — В доме засели намертво, собаки такие — не пройти! Надо бы их выкурить.

— Сейчас разберемся, — пообещал я.

И снова загрохотал вверх по склону — туда, где гремело, и в темноте за дымом мелькал сердитый огонек. Картечница садила с чердака двухэтажного кирпичного дома — нервно, захлебываясь, поливая улицу раскаленным свинцом. Пули вспахивали снег, стучали по стенам, рикошетили — и здесь гридни застряли намертво. Несколько человек жались к стенам, еще двое — кажется, Рамиль с Василием, подобрались чуть ближе, но дальше пройти пока не могли.

— Осторожнее, судари. — Я поднял левую руку. — Сейчас будет жарко.

Пушка Пальцекрыла с визгом выплюнула заряд, и угол чердака разлетелся кирпичным крошевом. Картечница замолчала, и вниз посыпались обломки кровли, доски и куски железа. Рамиль поднял руку, защищаясь от них, но Василия такие мелочи, похоже, нисколько не беспокоили. Он рванул к дому, выбил плечом дверь и ввалился внутрь, на ходу доставая из ножен на бедре короткий широкий клинок — вместо своего двуручника.

— Помогите им! — Я развернулся к гридням, которые шли за мной. — А потом — сразу к крепости!

Отсюда до детинца оставалось всего ничего, и по душу Годунова пришли не только мы. Откуда-то с восточной стороны, из-за домов, прилетали огненные сгустки и рвали каменную кладку стены. Похоже, кто-то из господ офицеров решил, что охранять трофейные орудия на укреплениях у дороги — занятие скучное и недостойное. Впрочем, решил весьма кстати — на стенах годуновское воинство огрызалось вдвое злее.

— Заряжай!

Я отставил огромную руку назад, к Аскольду. Щелчок металла, звон — и готово. Парень работал быстро и ловко, будто всю жизнь только и делал, что менял ленты в картечнице.

— Это последняя, Игорь Данилович!

— Знаю. — Я с лязгом развернулся. — На сегодня мне точно хватит.

Сокол успел к детинцу даже чуть быстрее: раздался грохот, и из-за угла каменного дома вышел Тринадцатый. Целый и почти невредимый — разве что от прожектора на плече осталось одно крепление, а секира в огромной стальной ручище сменилась жердью, явно выломанной из чьего-то забора. Не знаю, с кем волот успел сцепиться, но вооружаться ему пришлось буквально на ходу. За бронированной спиной плотной толпой двигались гатчинские гридни. Если не все, то большинство уж точно — обошлись почти без потерь.

— Вперед, судари! — Я шагнул вперед, и голос Святогора эхом прокатился над горящими крышами. — Матерью клянусь, сегодня мы будем ужинать в господском доме!

В ответ со стен детинца грохнули штуцера — яростно, хором, и пули застучали по броне волотов и засвистели вокруг, выискивая цели. Кто-то из гридней упал, хватаясь за простреленную ногу, но остальные лишь пригнулись и пошли быстрее.

За мной, за Тринадцатым, за огнем и грохотом, которые катились к древней твердыне, как лавина.

Ворота детинца — старые, из толстенных дубовых досок, с потемневшими от времени огромными петлями — выглядели внушительно. Для человека — но для волота они были немногим прочнее заборов, которые я сносил, шагая через Елизаветино.

Один удар бронированного сапога — и створки влетели во двор, как выбитые зубы. Одна сорвалась и грохнулась снег, а вторая повисла на единственной уцелевшей петле, жалобно поскрипывая. Святогор шагнул в проем — и я оказался за стеной детинца.

За мной двинулся Тринадцатый. Армейский волот не прошел по высоте, да и в ширину даже не пытался вписаться, и по его доспехам загремели камни, покидая древнюю кладку. Ворота стали еще чуть шире — и следом за нами через них в детинец ворвались гридни.

Двор оказался довольно просторным, однако спрятаться у входа было негде, и годуновские разбегались, как тараканы — в гридницу, в господский дом, к задним воротам, к которым наверняка уже подступали Друцкие с дружиной. Кто-то швырнул заклинание — огненный сгусток ударил в стену рядом со мной, брызнув искрами. Кто-то стрелял из окон — нервно, бестолково, куда Матерь пошлет.

Я дал очередь из картечницы, и стекла лопнули, из проемов полетели щепки, пыль, и стрельба стихла окончательно. На мгновение воцарилась тишина. Даже в селе за стенами детинца штуцера вдруг смолкли — бой будто замер, чтобы набрать воздуха.

А потом раздался треск.

Не выстрел, не заклинание — другой. Тяжелый, протяжный хруст дерева — будто кто-то огромный и очень сильный не торопясь переламывал надвое здоровенное бревно. Звук шел из сарая под боком у господского дома — приземистого строения с широкими воротами.

Вернее, с тем, что было воротами, пока верхний край проема не разошелся вместе со створками, выпуская ревущую моторами громадину. Для которой оказался слишком мал даже сарай, способный легко вместить два армейских грузовика. Бревна посыпались вниз, скользя по броне — металлическое чудище без усилия снесло верхнюю часть стены.

Темное, почти черное — кресбулат и вороненая сталь, покрытые золотым орнаментом, который светился в отблесках пожаров. Огромные пальцы сжимали рукояти двух топоров — тоже гигантских, явно не под человеческую руку. На лезвиях полыхали чары — то ли Огонь, то ли магия покруче, от которой Основа внутри тут же откликнулась тревожным гулом.

И я, наконец, сообразил, что его сиятельство Федор Борисович прятал в здоровенном деревянном ящике, который приехал из Москвы.

Волот был огромен. Не просто больше Святогора — даже Руевит с Тринадцатым рядом с ним показались бы весьма компактными. А пропорции — неестественные, в которых уже не осталось и намека на человеческую фигуру — только добавляли ему основательности и грозной силы.

Четыре с половиной метра. Может, даже больше. Тонна с лишним брони, движителей и магии, уже готовой обрушиться на незваных гостей, посмевших ворваться в детинец. Волот одним своим видом давил так, что бойцы — и мои, и годуновские — попятились, расступаясь. К стенам, в гридницу, обратно за ворота — куда угодно, лишь бы ненароком не оказаться на пути у металлических титанов.

Будто дружно хотели сказать: дальше разбирайтесь сами — эта схватка не для людей.

Волот шагнул вперед, и двор содрогнулся. Прорези шлема вспыхнули еще ярче, озаряя детали шлема. Изящный, но жуткий орнамент в виде грозной зубастой морды из золота и кресбулата.

Лицо машины нисколько не напоминало человеческое — но я знал, кто скрывается под ним.

— Изо всех сил постараюсь помочь, ваше сиятельство! — Голос Сокола загудел из-под брони Тринадцатого — нервно, но с привычным ехидством, которое не могла задавить даже гигантская машина напротив. — Однако ничего не могу обещать. Заряд на самом дне — от силы восемь процентов, и к тому же…

— Благодарю. Но лучше отойдите-ка в сторону, господин фельдфебель. — Я крутанул в руке огромный клинок. — Этот бой — мой.

Глава 26

Я шагнул вперед — без особого намерения или плана, просто чтобы оставить за собой первый ход.

Пара шагов, не больше. Несколько секунд — но и этого хватило, чтобы двор вокруг опустел. Люди чувствовали разрушительную мощь — даже те, кто привык к оружию и магии — и уступали дорогу. Без приказа, без окрика. Бойцы, мои и чужие, отхлынули к стенам, как вода от раскаленного металла. Кто-то юркнул обратно за ворота, кто-то вжался в стену гридницы, и уже через мгновение посреди двора не осталось никого, кроме двух волотов.

Правда, для таких гигантов двор все же оказался тесноватым. Я еще не успел поднять руку, а волот Годунова уже был рядом — куда ближе, чем мне хотелось бы его подпускать. Огромный, черный, в отблесках пламени от горящего сарая. Золотой орнамент на броне отбрасывал хищные блики, и зубастая морда на шлеме скалилась, будто радовалась предстоящей схватке.