Валерий Пылаев – Молот Пограничья. Книга VI (страница 44)

Годунов взревел, будто сирена. От низкого и хриплого крика броня Святогора вздрогнула, как колокол, и сама зазвенела, резонируя — но послушно повторила движение. Я провел рукой вверх, вспарывая металл и плоть, и Разлучник не выдержал. Лезвие разошлось осколками в чужом теле, и в ладони осталась только рукоять.

Но я уже не нуждался в мече. Огромные пальцы Святогора отогнули вспоротую сталь, как жестянку, нырнули под броню, нащупали что-то мягкое и податливое.

И потащили. Раздался хруст, потом вопль, оборвавшийся хрипом — и все стихло.

Маны не осталось. Святогор тянул ее прямо из Основы, будто пил кровь, но я все же сумел встать на ноги. И выпрямился, поднимая над собой изуродованное и обмякшее тело.

— Вот ваш князь! И так будет с каждым, кто посмеет пойти против меня. — проревел я.

И швырнул на камни двора то, что осталось от его сиятельства Федора Борисовича.

Когда эхо от моего голоса затихло, со всех сторон навалилась тишина. Такая, что я и на мгновение решил, что умер, — но сердце стучало. Быстро, гулко, отдаваясь в ушах и в металле вокруг. Под броней было душно, как в бане. Пот заливал глаза, и я понял, что сейчас просто-напросто задохнусь.

Святогор поднял руки. Медленно, со скрежетом — на каждую будто подвесили по наковальне. Пальцы скользнули по шлему, нащупали крепление. Просто оторвали — возиться с механизмом уже не осталось сил.

И в разгоряченное лицо ударил воздух. Влажный, морозный, горький от дыма и пахнущий гарью и каменной крошкой. После душного нутра волота он казался сладким и чуть терпким, как мед, который бабушка добавляла в чай. Я вдохнул — глубоко, полной грудью — и мир вокруг снова обрел цвет и объем.

Двор. Огонь на крышах гридницы, который уже никто не тушил. Тела — своих и чужих — у стен и в проеме ворот. Волот Годунова стоял неподвижно — мертвая гора металла с дырой в груди, из которой еще капала кровь. Рядом — Тринадцатый, уже без шлема, Сокол глядел на меня сверху вниз с таким выражением, будто очень хотел сказать что-нибудь ехидное, но впервые в жизни не мог подобрать слов.

За его спиной уже вели пленных гридней, а чуть дальше Василий с Рамилем тащили Зубова. Его сиятельство Константин Николаевич даже не шел — волочился по заснеженным камням, как тряпичная кукла. То ли не держали ноги, то ли не считал нужным напрягаться — раз уж все равно попался.

— Что будешь с ним делать? — Дядя подошел, вытирая лезвие секиры о чей-то брошенный плащ. И хищно оскалился. — Повесишь?

— С превеликим удовольствием вздернул бы его прямо вот там — чтобы все видели. — Я указал взглядом на остатки башенки над гридницей. — Но лучше пусть расскажет государю о планах, которые они вынашивали с Годуновым. Рано или поздно будет суд, и тогда его сиятельство Константин Николаевич непременно запоет, как соловей.

Дядя не ответил — наверняка уже погрузился в размышления о делах грядущих. Занять село, добить остатки годуновской гвардии, выпотрошить закрома и сейфы. Потом — навести порядок, выставить дозоры, перевязать раненых — работы хватит на пару дней.

Но это потом. А сейчас я просто стоял, дышал и смотрел.

Кто-то курил, присев на камни у стены. Кто-то бинтовал плечо товарищу, ругаясь вполголоса — обычная суета после боя, которая достается победителям. У ворот мелькнула огромная косматая фигура. Горчаков опирался на плечи гридней — но шел.

Начинало светать.

— Ну и ночка. — Аскольд вытер пот со лба рукавом. — Сейчас бы медовухи…

— Медовуху? В пятнадцать лет? Осуждаю. Решительно осуждаю! — Я строго посмотрел на парня сверху вниз. И, улыбнувшись, добавил: — Однако препятствовать не буду.

Глава 27

Дверь скрипнула. Тоскливо, протяжно — петлям уже не помогали ни смазка, ни защитные чары. С каждым днем магия Тайги становилась все сильнее, и здесь, в сотне с лишним километров от Пограничья, это ощущалось особенно — сам воздух пах иначе. Небо и лес вокруг застыли, будто перед грозой — только гроза никак не могла разразиться и висела над верхушками деревьев тяжелой немой угрозой, от которой закладывало уши и ныли остатки зубов.

Все изменилось — снова — и теперь даже самые простые механизмы отказывались работать и хрустели, как дряхлые суставы.

А уж об этом старик знал не понаслышке. Когда-то могучее тело, верой и правдой прослужившее ему полтора с лишним века, обветшало и истаскалось. Не постепенно, а вдруг, словно просто закончились отведенные природой и магией силы. Колени опухли, в спине что-то щелкало при каждом шаге, а левая рука почти перестала слушаться и висела вдоль тела неподвижной плетью.

Старик не жаловался — знал, что однажды придется расплачиваться за все подарки Тайги. И смерть его не страшила. Когда доживаешь на свете уже второй положенный человеку срок, страх умереть становится чем-то давно забытым. И куда сильнее усталое сердце тревожилось не за себя, а за остальных.

Ведь Тайга не станет разбирваться, кто сколько задолжал.

Старик вздохнул и неторопливо застучал клюкой по мосту, ведущему от двух огромных сосен к третьей. Доски под ногами были крепкими — несколько лет назад он сам выбирал каждую и оплетал защитными чарами. Но веревочные борта заиндевели и поскрипывали на ветру, и вся конструкция чуть покачивалась, будто уговаривая не спешить.

Не пройдя и половины пути, старик остановился. Оперся на клюку и осторожно склонился над затянутой туманом пропастью.

Там, в сотне с лишним метров внизу, у корней деревьев, что-то шевелилось. Загон для змиуланов — частокол, обмотанный по верху ржавыми цепями, — уже едва удерживал тварей. Самый крупный — бурый, с гребнем вдоль хребта, рычал на остальных, мотая тяжелой головой. А потом вдруг ударил по бревнам сначала хвостом, потом грудью — и те не выдержали и расступились. Между соснами эхом прокатился победный рев, и через несколько мгновений ящер рванул прочь, с хрустом ломая молодые деревца.

И Старик точно знал, что еще несколько тварей с тоской смотрят вслед.

Они тоже уйдут. Может, не сегодня, не завтра и не через неделю — но уже скоро. Тайга всегда забирает свое, и уж если ей понадобились огромные огнедышащие воины, чтобы встать на пути у темных тварей — она их непременно получит.

И люди останутся без змиуланов.

Старик скользнул взглядом вверх по стволу сосны напротив и отыскал дозорного. Его укрытие напоминало огромное гнездо, прилепившееся к стволу могучего дерева — только такого размера, что там без труда поместился человек. Фигура в плаще и капюшоне высунулась наружу, прицелилась — в серой дымке тускло блеснул металл фузеи — но стрелять, конечно же, не стала. Только проводила стволом ящера, уходящего прочь сквозь туман.

Ворон проявил благоразумие — после возвращения из плена он делал это куда чаще, чем прежде. То ли решил поберечь порох и драгоценные зачарованные пули, то ли не хотел пугать остальных змиуланов. А может, как и сам старик, давно сообразил, что ничего уже не изменить.

Время, отведенное людям Тайгой, заканчивалось.

Старик обвел взглядом жилища на деревьях. Одни примостились среди огромных ветвей или протягивали бревенчатые стены от одного дерева к другому, застыв над туманной бездной. Другие были выдолблены прямо в стволах самых толстых и древних сосен — там, где дерево выгнило изнутри и оставило место для очага и пары-тройки комнатушек, отделенных друг от друга тонкими стенками, сплетенными из веток.

Хвоя, дерево, смола, немного ветхой ткани — и все. Железа и так почти не осталось, и его приходилось тратить только на оружие и снаряжение.

Из некоторых домов еще тянулся дымок, и в окошках подрагивали огоньки, но большинство теперь пустовало. Раньше здесь жили почти двести человек — а теперь не осталось и сотни. Болезни и когти тварей каждую неделю собирали свою жатву. Тайга всегда умела быть беспощадной, но теперь, похоже, решила, что людям — незваным гостям с далекого Пограничья — пора убраться восвояси подобру-поздорову.

Или умереть — всем до единого.

Подул ветер, и старик, поежившись запахнул тулуп. Было холодно и зябко, хоть весна уже и заявила свои права, а снег внизу почти целиком растаял. Мосты между деревьями еще белели инеем, но с хвои уже третью неделю капало, и где-то далеко внизу журчал ручей — пробивался сквозь прошлогодний лед к свету, которого здесь, в вечном полумраке Тайги, отродясь не бывало.

И вместе с липкими ледяными пальцами ветра под одежду забиралась мысль, которую, как и прежде, хотелось отогнать, — но на этот раз почему-то не получалось.

Похоже, настало время уходить. Не старику — ему уже слишком поздно. Всем остальным — мужчинам, женщинам, младенцем, подросткам… Его детям, внукам и правнукам, родным и названным. Всем, кого он с младенчества учил держаться подальше от Пограничья и опасных соблазнов мира людей. Учил не просто выживать в Тайге, а дышать ею, самому становиться частью древнего леса, насквозь пропитанного мощью стихий.

Но все однажды заканчивается. И раз уж суровая мать начала трясти и переворачивать колыбель — настало время ее покинуть.

Старик прикрыл глаза и потянулся сквозь Тайгу. Его разум покинул слабое и дряхлое тело и уже без этой обузы легко помчался над деревьями в сторону далекой Невы. Так далеко, как не умел никто другой — мимо болот, через бурелом, над замерзшими ручьями и исчезнувшими руинами, которые Тайга давно поглотила и спрятала в своих могучих корнях.