Валерий Пылаев – Молот Пограничья. Книга VI (страница 2)

Иного объяснения… да, в общем-то никакого объяснения у меня не было. С первого же полноценного запуска я воспринимал Святогора не как технологичный и могучий доспех, а как собственное тело — просто выросшее в несколько раз. Конечности из стали и кресбулата стали продолжением моих собственных, скрытых под броней, и точно так же чары волота продолжали и магию. Когда волот оживал, Основа вплеталась в его контуры, и тогда…

Тогда я уже не нуждался ни в каких кнопках или рычажках.

— Мы с тобой… А мне так и не дал попробовать! — обиженно проговорила Катя. И погрозила пальцем. — Ну и ладно. Вот починю еще одного волота — будешь знать!

— Еще одного?

— А что? — Катя пожала плечами. — У Горчакова же есть. Можно и его восстановить, если основные узлы целые.

Я поморщился — слишком уж безрадостной оказалась картина, тут же возникшая перед глазами. Старый покосившийся сарай, паутина, брезент, какие-то доски, темный угол — и огромный ржавый остов, почти утративший сходство с грозной боевой машиной, которой он был когда-то. Даже если магия Руевита просто спала, а не исчезла навсегда, растворившись в эфире, его тело нуждалось уже даже не в ремонте — скорее в полной замене.

Но Катю это, похоже, не смущало.

— Броню подлатать несложно — это просто железки… А у меня как раз брат кузнец, — задумчиво продолжила Катя. — Большой жив-камень есть.

— Пока — есть.

Когда сзади раздался вдруг раздался голос, даже я дернулся. И тут же развернулся на месте, едва не зацепив сестру доспехом волота. А сама она и вовсе подпрыгнула от неожиданности и едва слышно ойкнула, прячась за мной.

Дядя стоял у сарая, привалившись плечом к стене. И, похоже, стоял так уже давно — минут пять не меньше. При желании он умел почти неслышно ступать даже по свежевыпавшему снегу, а мы с Катей увлеклись так, что прозевали бы и мамонта, будь у него желания подойти без злого умысла.

Так я что дядя наверняка слышал всю нашу беседу с самого начала. И поэтому сейчас лицо у него было… Да, в общем, примерно такое же, как и всякий раз, когда он имел возможность застать нас во время возни со Святогором или еще какими-нибудь железяками в кузне.

Обычное дядино лицо.

— Что ж, — вздохнул я. И повернулся обратно к сестре. — Душа моя, ты не могла бы…

— Ага. Уже иду. Мне как раз тут надо к Боровику… За инструментом.

Катя кивнула и тут же захрустела по снегу в сторону крепости. Она, к счастью, уже давно научилась безошибочно определять, когда добродушный и веселый старший брат, с которым можно хоть до самого утра торчать в кузне, напару бегая от горна к наковальне, превращается в главу рода.

— Да уж… А я как раз хотел поинтересоваться, — тихо проговорил дядя, когда Катя удалилась, — когда ты собираешься сдать жив-камень в Таежный приказ.

— Этот? — Я неуклюже ткнул себя в металлическую грудь. — Скоро… наверное. В обозримом будущем.

Этот разговор случился уже не в первый раз. И, скорее всего, не в последний, ведь я пока не спешил лишать себя драгоценной игрушки. А дядя, как обычно, осторожничал. И — чего уж там — имел на это куда больше оснований, чем мне бы хотелось.

— Государь сейчас в Орешке, и перед ним выслуживаются все, от Орлова до последнего дворника. Шило в мешке не утаишь. — Дядя поднял руку с вытянутым пальцем, будто пытаясь проткнуть им кирасу Святогора и добраться до драгоценного кристалла. — А ты не очень-то и пытаешься. Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем нами заинтересуется столичная канцелярия?

— Пускай интересуется. — Я неторопливо зашагал к дяде, гудя движителями. — У меня есть ходатайство Воскресенского. А он не последний человек в московской Академии. Наука…

— Наука? — фыркнул дядя. — Она мало кого интересует, когда речь идет о камнях такого размера и силы. Ты нарушаешь закон, а государь не станет смотреть сквозь пальцы. Александра Зубова отправили в ссылку за куда меньшие грехи перед короной.

— Действительно, за сущие пустяки. — Я поморщился, вспоминая, в какой фарс тогда превратили судебный процесс. — И то, что он напал на наш дом, здесь совершенно не при чем.

— Однако ты должен понимать, каковы были истинные причины. Зубовы — древний и могущественный род. И едва ли кого-то в Москве беспокоило, что они не против слегка расширить свои владения. — Дядя мрачно усмехнулся. — Но когда старик и его сыновья решили пронести кое-что мимо казны… Думаешь, нам простят подобное потому, что ты теперь герой?

— Герой? — Я приподнял бровь. — И кто тебе это сказал?

— В газетах пишут. — Дядя залез рукой за ворот бушлата и с ухмылкой протянул мне сложенный вчетверо лист. — Вот. Ознакомься, так сказать.

Огромные пальцы волота не слишком-то годились для возни с бумагой, но, к счастью, перелистывать и разворачивать ничего не пришлось. Заголовок я прочитать не смог, однако фотография на титульной странице с гербом говорила сама за себя.

Неплохо, кстати, получилось. Рыжеволосая заноза из столичного телеграфного агентства успела изрядно меня утомить, однако дело свое, похоже, знала: на снимке мое лицо с прилипшими ко лбу мокрыми волосами выглядело до невозможности уставшим, зато буквально воплощало собой какую-то нездешнюю мужественность.

Крупный план. Брови сурово сдвинуты, взгляд устремлен вдаль… Хоть сейчас на плакат — вроде тех, что вешают у кинотеатров в день большой премьеры.

— Да уж… Красота да и только. — Я осторожно поднес листок чуть поближе, разглядывая фото. — Это сегодняшняя газета?

— Позавчерашняя, — проворчал дядя. — И ты бы ее непременно прочитал, если бы занимался своими делами, а не сидел в сарае с этой железякой.

— Это железяка спасла город. Впрочем… не только она, да. — Я еще раз попытался разглядеть строчки под заголовком. — Интересно, за какие заслуги меня так? Я-то думал, на первом развороте будет сам император. Или кто-то из его бронированной гвардии. Ну, или солдаты — в крайнем случае.

— Ага… Вот и мне интересно — чего это вдруг. — Дядя с кислой физиономией отобрал у меня газету и сунул обратно за пазуху. — Но уж что есть, то есть. Ты только не возгордись раньше времени.

— А почему бы, собственно, и нет? — Святогор снова загудел движителями, принимая пафосно-воинственную позу. — Бремя славы ничуть не тяжелее бремени труда и забот. Только нести его куда приятнее.

— Вот и неси. Как раз завтра в город поедем.

— Это зачем? — на всякий случай поинтересовался я. — На какой-нибудь прием? Или?..

— На похороны полковника Буровина. Только не забудь прихватить с собой камешек. — Дядя легонько постучал меня по груди. — Тогда в случае чего сможешь сказать, что привез сдать его в приказ.

Глава 2

— Я тебя по-хорошему прошу — подвинь свое корыто. У тебя там места — грузовик проедет! — рявнул Жихарь через полуопущенное стекло. И продолжил ворчать уже под нос: — Понаехали, блин. Всем вдруг надо стало, дела появились, службу несут… Где ж вы раньше-то были, а?

Видавший виды фургон неторопливо отполз в сторону, мы кое-как протиснулись и покатились дальше по дороге. Машин действительно было пруд пруди — чуть ли не втрое больше, чем обычно. Уже на въезде город пришлось потолкаться, и чем ближе мы подъезжали к месту, тем плотнее вдоль тротуаров стояли разнокалиберные авто, на которых в Орешек пожаловали гости.

Жихарь верно сказал — очень немногие явились на зов, когда город нуждался в каждом стволе и в каждой паре рук, способных держать оружие, однако теперь опасность миновала, и сюда хлынули все разом. Выразить сочувствие, отметиться, где положено, поглазеть на императорский дирижабль и гвардейцев. А может — как знать? — даже увидеть самого государя, хотя бы одним глазком.

Вряд ли у покойного Буровина при жизни было столько друзей, сколько сегодня явились почтить его память.

К счастью, у самого кладбища оказалось посвободнее: улицу, ведущую сюда от площади перед храмом, солдаты перекрыли метров за двести до ограды, и дальше пускали не всех, а только избранных: армейских офицеров, гостей из столицы, местную знать, купцов и прочих отцов города, которых рядовые вояки постеснялись прогнать ставить машины на соседних улицах.

Так что на дороге стало чуть просторнее, зато на тротуарах было не протолкнуться. Несмотря на погоду, сюда пришел чуть ли не весь город. И, в отличие от заезжей знати, местные скорбели если и не в полной мере искренне, то хотя бы без ненужной показухи. Не изображали рыдания, не рядились в дорогущие пальто и шубы траурных цветов, зато прошагали за гробом от самого храма пешком.

— Народу-то… — пробормотал Сокол, разглядывая столпотворение на тротуаре. — Может, здесь остановимся, ваше сиятельство? Не ехать же до самых ворот — некрасиво получится.

Я не стал возражать, и через несколько мгновений Жихарь ловко втиснулся между каким-то здоровенным внедорожником из последних немецких моделей и «баржой» с хромированной мордой, наверняка принадлежавшей кому-то из местных чиновников. Почтенная публика спокойно шагала мимо, но стоило мне открыть дверцу и ступить на тротуар, как вокруг тут же образовалась толпа.

Состоявшая преимущественно из молодых и не очень женщин.

— Итак, началось, — вздохнул Сокол с переднего сиденья.

— Доброго дня, ваше сиятельство! — Весьма обширных форм дама встала у меня на пути. — Позвольте выразить вам свои искренние соболезнования!