Валерий Пушной – Накаленный воздух (страница 85)

Мария Магдалина оказалась перед Советом первосвященников.

Но те посоветовались между собой и перевалили все на Каиафу, дескать, ты Первый, тебе и расхлебывать. Каиафа попытался уйти от принятия решения, но наткнулся на упертое сопротивление остальных и проглотил пилюлю.

И скоро Мария стояла перед Первым первосвященником Каиафой в ожидании вопросов. Они молча рассматривали друг друга.

В голове Каиафы роились противоречивые мысли. По большому счету Каиафе было глубоко безразлична Мария Магдалина, но фарисейское крыло Совета напирало, безумствовало оттого, что на свет появилось чадо Йешуа. Их всех охватило желание схватить младенца. Непременно. Словно хотели повторить безрассудство Ирода Великого. Но Каиафа не усматривал в сыне Йешуа никакой опасности. Он крутил мозгами, искал мирный выход из создавшегося положения.

Разборки с бродяжкой унижали его, но он знал, что должен был хотя бы видимость суда провести для успокоения Совета. Каиафа повозился на стуле, подоткнул под себя мягкие подушки, моргнул крупными глазами и проворчал:

– Зачем ты, дура, притащилась в Ерушалаим, сидела б возле чада, так нет, по чужим курятникам поплелась.

Длинная одежда Марии волочилась по полу. И Каиафа невольно отметил грязный пыльный след от двери. Мария перехватила его взгляд, ответила:

– Я пришла в храм.

– Не ври мне, я вижу тебя насквозь, – рассердился Каиафа.

– Чего ж тогда спрашиваешь?

– Так положено. Твое дело – отвечать! – Каиафа поднялся со стула. Он был в одежде Первого первосвященника. Стоял во весь рост и ждал поклона Марии. Но Мария лишь слегка пригнула голову. Каиафе это не понравилось, он подумал, что ввязался в скверное дело, такое же, как дело с Йешуа.

– Члены Совета хотят видеть сына Йешуа, – сказал первосвященник, супясь.

Сейчас Каиафа был бы рад услышать, что чадо у нее не от Йешуа. Тогда б у первосвященника с души свалился большой груз. Он прекратил бы допрос и с чистой совестью доложил об этом Совету.

Однако Каиафа услыхал другие слова:

– Но он и мой сын тоже.

Таким ответом Марии Каиафа был недоволен. Поморщился. И снова опустился на стул с мягкими подушками:

– Ты боишься за него? – спросил после некоторого молчания.

– Боюсь. Его хотят отобрать у меня, как Йешуа.

– Тебя будут бить, чтобы ты сказала, где он, – предупредил Каиафа.

Мария вздохнула:

– Я все равно не скажу. Я умею выносить боль. Йешуа было больнее, когда он умирал. – Она заглянула в глаза Каиафе и почувствовала мытарство его мыслей. – Отпусти меня, Каиафа. Зачем тебе брать еще один грех на душу? Я уйду из Ерушалаима.

Каиафа видел бессмысленность допроса. Ждать от Марии покорности было глупо. Отпустить Марию он, конечно, мог бы, но что тогда сказать Совету? Ведь дело-то не в ней, а в продолжении Йешуа. Фарисейское крыло сожрет с потрохами, если он скажет, что не увидел в ней опасности. Тесть первым погладит против шерсти.

Каиафа смотрел сквозь Марию, не находил никакого решения и от этого терзался. Никогда не мог себе представить, что над бродяжкой придется ломать голову.

Тяжко быть Первым первосвященником, иногда приходится быть первым грешником. Впрочем, никто не знает, где грань между грехом и святостью, и он этого не знает, хотя по своему положению обязан знать.

В дверь боком скользнул услужливый левит и, склонившись, приблизился к Каиафе. Доложил о прибытии посыльного от прокуратора Иудеи.

Каиафа насупился, вспомнив про Понтия Пилата. В душе завозился липкий противный испуг. Посыльного от прокуратора нельзя было заставлять ждать, но чертовски не хотелось слышать о Понтии Пилате. В такие минуты особенно сильно ощущаешь, что власть твоя перед мурлом римлянина – пустой звук.

Еще Каиафу раздражало, что Мария видела его метания. Хрупкая, но непокорная. А он, крепкий и упитанный, но содрогающийся при одном упоминании о Понтии Пилате. Стыдно перед женщиной. А потому уже не жалко ее.

Каиафа кивнул левиту, тот юркнул за дверь.

И тут же в дверь ввалился римский солдат. Вместо приветствия сообщил о прибытии из Кесарии прокуратора Иудеи. И заявил, что Понтию Пилату донесли о Марии Магдалине и он требует немедленно передать ее в руки римской стражи! «Уже успели, ну что за народец паршивый», – брезгливо подумал Каиафа. И вместе с тем обрадовался такому повороту событий. Пускай Пилат и хлебает эту кашу. Глянул на посыльного и указал на Марию.

Римский солдат шагнул к Марии и положил на ее плечо руку. Эта рука была тяжелой и жесткой.

Понтию Пилату сыщики донесли, что появление Марии Магдалины в Ерушалаиме вызвало некоторое брожение среди горожан. Прошел слух, что чадо Йешуа это некий знак иудеям, дабы они отомстили прокуратору за казнь на Голгофе. Наместник раскинул мозгами и решил Марию Магдалину с ее отпрыском прибрать к рукам, дабы брожение удушить в самом зародыше.

Солдаты привели Марию к прокуратору.

Он чиркнул по ней взглядом, беззвучно пожевал губами, а на круглом лице появилась усмешка. Кротость и покорность замерла перед ним. Подумал, что сыщики болтовню иудейскую приняли за брожение. Стоило бы выпороть до кровавых рубцов пару-тройку болтунов, да и делу конец. Окинул Марию сверху донизу, подумал, что губа у Йешуа была не дура. Удобно растекся в кресле на мягких подушках, тело обтянула тога с пурпуровой каймой.

Пилат был абсолютно уверен в своей полной власти над Марией. Но возиться с испуганной бродяжкой желание пропало. Разве что из чистого любопытства спросил, выгнув полные губы в презрительную дугу:

– Ты Мария Магдалина? – Прокуратор не сомневался, что она станет отказываться от своего имени, как обычно делали многие, когда их хватала стража.

Но Мария ответила утвердительно. Наместник оживился:

– Боишься меня? – спросил, заранее зная ответ.

– Боюсь, – отозвалась Мария.

– С чего бы? – прищурился Понтий Пилат. – Провинилась передо мной? – И, не дожидаясь слов Марии, твердо сам же ответил: – Провинилась! Наблудила щенка от Йешуа!

– Я любила Его! – прозвенел голос Марии, удивляя Пилата. – И теперь люблю! – Твердость задела прокуратора.

Он расширил глаза и мотнул головой:

– Кого? Очумела, дура! Йешуа умер! Забыла, что ли? Мария посмотрела так, будто прокуратор обманывал ее. Понтий Пилат резко выпрямил спину. Недовольно топнул черным кожаным башмаком с ремешками вокруг икр, украшенным на подъеме серебряной подковкой, отличительным знаком всадников. И нервно повысил голос:

– Что это значит?

– Для меня он жив, – сказала Мария.

Прокуратор Иудеи покривил губы:

– Значит, вместе с тобой он умрет еще раз.

– Другие сохранят память, – твердо проговорила она.

– Кому эта память нужна? – усмехнулся наместник.

– Тем, кто осудит убийц! – сказала Мария.

Понтий Пилат дернулся от этих слов, словно получил пощечину. Уловил явный намек на себя. Нет, эта чертова бродяжка совсем не кроткая и смиренная, как показалось ему навскидку. И она определенно не понимала, что римлянину нельзя так отвечать. Ему надо покоряться. Как покоряются цари иудейские. Дура. Намек Марии вызвал ярость. Прокуратор зло заиграл скулами, привычно прожевал толстыми губами. И вдруг его осенило:

– Отрекись от Йешуа! – выдохнул он во всю мощь легких. И рассудил, что неплохая мысль пришла в голову. Ведь если заставить Марию в храме отречься от Йешуа, эту новость быстро растащат по Иудейским землям. Отречение Марии сделает ее с сыном совершенно безвредными. От нее отвернутся последователи Йешуа. Не останется никаких знаков для иудеев и само собой усохнет в мозгах брожение. Наместник осклабился, посмотрел на Марию спокойно, добавил: – Так ты спасешь себя и своего щенка.

Ответ Марии удивил. Понтию Пилату показалось, что она не уловила главного в его предложении, не постигла своей выгоды, не учуяла, что спасение в ее собственных руках. Она кротко отозвалась:

– Он спасет нас.

– Ты сумасшедшая! – закричал прокуратор, и по телу побежали колики.

– Я не отрекусь.

– Его нет в живых! – налился кровью Понтий Пилат, чувствуя, как из рук ускользает его власть над нею. – Тебя никто не спасет, кроме меня, глупая! Отрекись! – Желваки на лице заходили.

Марию Магдалину секли долго, исполосовали все тело. С каждым ударом жгучий огонь пронзал насквозь, палил мозг, выжигал сознание. Но слышались только слабые стоны и ни единой слезинки в глазах.

Понтий Пилат стоял на возвышении посередине двора и смотрел мрачным взглядом. Распластанная вниз лицом Мария уже не поднимала головы. Взмахом руки прокуратор остановил солдата. На женщину плеснули воду. Она не шевельнулась. Наместник шагнул ближе. Было бы проще отсечь ей голову, мелькнуло в голове, но он тут же отбросил эту мысль. Какой от этого прок? Что он получил, распяв на перекладине Йешуа? Покоя как не было, так и нет. Прокуратор с неприязнью окинул взглядом окровавленное тело Марии и отвернулся.

Солдаты оттащили обездвиженное тело под навес, бросили на клок сена.

Мария пролежала до вечера. Изредка ее окатывали водой, приводя в чувство. И тогда вместо своего тела женщина ощущала сгусток боли. Однако раз была боль, стало быть, была жизнь.

Сознание плавало, как щепка на штормовой волне. Его кидало то в бездонную пропасть небытия, то выбрасывало наверх, к свету. Явь сплеталась с видениями в единое целое. И когда в очередной раз рассудок вырвался из глубокой бездны, Мария сначала почуяла, а потом увидела Йешуа. Он стоял перед нею и протягивал руку: