Валерий Пушной – Накаленный воздух (страница 80)
Он застыл, понимая, кто перед ним. Мозг набух, пытаясь вытащить из прошлого это лицо, однако тщетно.
Она шагнула в квартиру, оттеснила Василия вглубь прихожей и бросилась ему на шею:
– Васька, негодяй, стервец, подонок, милый мой убийца, я знала, что ты никуда не денешься, все равно вернешься ко мне! Ведь лучше меня нет, не бывает! Правда? Скажи, правда? – Стала хлестать его по щекам и целовать одновременно, смеясь каким-то жадным пожирающим хохотом.
Василий растерянно отвел свои руки назад и не прикасался к ней. Все пытался сообразить, почему она очутилась тут. Мысли замыкались на одном ответе: это Скротский устроил встречу, значит, заранее спланировал. А как иначе, если за время их общения Вадим никому не звонил.
Женщина, не отрываясь, висела у Василия на шее и в унисон его мыслям жужжала на ухо:
– Когда ты позвонил, убийца несчастный, я поняла, что ты в городе. А раз ты в городе, то можешь наведаться в эту конуру. Не стой столбом, обними меня, развратник! Знаю, хочешь забраться ко мне под подол. Там ничего не изменилось. Только животом ты меня наградил. Но это скоро пройдет, не так много ждать осталось. Уж тогда держись, Васька, я тебе спать не дам. – И она еще крепче прижалась к нему.
Василий неуверенно положил дрожащие ладони на ее выпуклые лопатки и оглянулся на Скротского. Зря он его подозревал, тот, видно, был ни при чем.
Вадим стоял у стены под репродукцией картины с зимним пейзажем. С выражением на лице, дескать, в ваших делах мое дело – сторона. Он знал наверняка, что все шло, как должно идти.
Василий отвел руки от лопаток женщины, сжал ее плечи и оторвал от себя. Ее лицо было чужим, недобрым, неприятным. Он не знал его. Она захлебнулась от возмущения:
– Не ломайся, Васька! Посажу, посажу, негодяй! Нашел другую? Глаза ей выцарапаю, и тебя придушу! Забыл, что тюрьма по тебе плачет? – Голос стал жестким и непримиримым. – Я нож припрятала, каким ты пырнул моего мужика! – прошипела. – Лезвие в крови, а на ручке – твои пальчики, Васенька. Упеку, как миленького! Сдохнешь в тюряге! Проси прощения, гад, не зли меня больше! – Вцепилась Василию в горло.
Тот с хрипом попятился, оттолкнул женщину от себя. Отступал до тех пор, пока не уперся спиной в стену. Тогда вмешался Скротский, увещевая рассвирепевшую женщину:
– Тихо, тихо, тихо, Эмилия, не ори у порога. Успокойся, бешеная дура! Лучше чердак прочисти! Хочешь посадить отца своего ребенка? Вон пузо надуто, на нос лезет. – Затем глянул на не менее взъерошенного Василия. – Скажи ты ей, что сделаешь, как надо, чтобы заткнулась. А то что с дуры взять, и правда в полицию заметет, не расхлебаешь потом.
Но угроза возымела обратное действие. Василий вдруг покрылся красными пятнами, негодующе вспыхнул и выкрикнул в лицо Эмилии:
– Я вас впервые вижу! Я не знаю, кто вы такая!
Вадим не ожидал этого, вроде все шло, как по накатанной колее, и внезапно поломалось в один миг. Он замахал руками, что-то непонятное забубнил, выпячивая губы, и начал зачем-то щелкать выключателем на стене. Люстра в прихожей лихорадочно заморгала.
Эмилия снова дико осклабилась и стала хлестать Василия по щекам. Он заслонялся руками, пытаясь схватить ее запястья, но она визжала, не даваясь. Его щеки пылали.
Скротский пришел в себя, грубо оттеснил Эмилию, прорычал в ее искаженное лицо:
– Уймись, сумасшедшая! Он правду говорит. Не помнит никого. Амнезия, понятно? Амнезия у него! Вот такие дела!
Однако ярость не оставляла Эмилию.
– Я ему сейчас вторую амнезию устрою, – визжала. – У него не только амнезия в квадрате будет, у него полная импотенция наступит!
Но Скротский все дальше оттеснял ее от Василия и, зажав в углу, несколько раз повторил слышанное от Пантарчука.
Эмилия долго препиралась, бунтовала. В конце концов выбилась из сил и отступилась. Недоверие, любопытство и уныние смешались в глазах. Между тем смятение длилось недолго. Женщина быстро оправилась и выступила на середину прихожей.
– А мне все равно, помнит или нет, – заявила без обиняков. – Обещал жениться, пусть женится, а то я отправлю его туда, где Макар телят не пас, тогда быстро все вспомнит, – угроза не казалась наигранной.
Скротский скорчил гримасу бессилия, развел руками, потом отчаянно махнул, мол, пошли вы все подальше, и отошел.
– Разбирайтесь сами, моя хата с краю. – Отвернулся.
Эмилия напирала, показывая на свой живот и с диким выражением в глазах, как выстрелы из ствола, выбрасывала сквозь зубы слова:
– Это твое, твое, твое, твое, твое.
– Нет, не знаю, не помню, нет, – сопротивлялся Василий.
– А я знаю! Я все помню! Я точно говорю! Не потерплю твое издевательство! Память потерял! Все мужичье на один манер врет! Сначала запустят сперматозоиды, а потом память теряют! Я тебе потеряю, Васька! Вмиг отыщешь! Я не та серая блошка, какую можно под ноготь загнать! Я сама тебя загоню, где даже волкам жить страшно! Не вспомнишь, иду в полицию! – кричала ему в лицо, ударяя кулаком в грудь.
– Ну, не знаю, я же не виноват, что не помню, – вдавливая себя в стену, взмолился Василий, – в больнице говорили, что память может вернуться. Вы потерпите, она обязательно вернется, я верю, что вернется, – растерянно моргал, – вы потерпите.
– Ты чего мне выкаешь? Я тебе не продавщица с рынка, чтобы терпеть хамство! Немедленно возвращай свою память! – потребовала. – Даю срок до завтрашнего дня! Не вспомнишь – хана тебе!
Василий чувствовал себя выжатым лимоном. Все переплелось в нем. Душа металась в безысходности, нерешительности, недоверии, возмущении и противодействии. Требования Эмилии были невыполнимыми, ибо перед глазами стояла Диана. И какого черта появился этот Вадим? Все переломал. Стало так плохо, что дальше некуда. Навалилось разом, придавило тяжелым грузом. Возникло чувство вины.
Скротский шмыгнул к входной двери.
Василий бросил ему вслед обреченный взгляд, теряя призрачную опору и всякую надежду на спасение от Эмилии. Бессилие сковало. Впрочем, можно было бы перешагнуть через немощь, оттолкнуть женщину и хлопнуть дверью, но сомнения, сомнения съедали.
Наконец откачнулся от стены и вяло пошел в комнату. Эмилия опередила, подтолкнула в кресло, прыгнула ему на колени и обняла за шею. Он стерпел, потому что вцепилась крепко, и стала перечислять его родинки на теле, его привычки, его поведение в постели. Потрясла точностью описания. Стало горестно и больно. Показалось, что начинает терять Диану. А Эмилия старалась: уговаривала, запугивала, плакала, смеялась. Соскакивала с колен, бегала по комнате. Приседала на корточки, заглядывала в глаза. Закатывала истерики. Прижималась, целовала.
Он окаменел.
Вечером она разделась, ходила перед ним голая. Застелила постель, легла, звала к себе. Он не шелохнулся. Не понимал, зачем находится тут. Она была чужой, с чужим запахом, с чужой красотой.
Глава тридцать восьмая
Откровение
За пять дней до Пасхи Иудейской, при красном закатном солнце, Йешуа с Марией уединились в одном из тесных домов на окраине Ерушалаима. Низкий потолок, подернутые временем темные осыпающиеся стены, подметенный земляной пол, шуршание в углах мышей и старые, но чистые простыни.
Хозяин, пожилой иудей с длинной бородкой и морщинами на впалых щеках, предусмотрительно заставил женщин устроить места для ночлега своей семье и спутникам Йешуа во дворе под теплым небом, рядом с хлевом.
На улице за низеньким каменным заборчиком кто-то гнусавил милостыню. Два тягучих голоса, удаляясь, спорили, какая масть лошадей выносливее. Следом чей-то голос картавил, призывая меньше спать ночью, меньше есть и чаще вспоминать жизнь пророков. Откуда-то доносился писклявый плач младенца и недовольные женские покрикивания в ответ.
В хлеву в полусонной маете шарахался скот. Высокое небо вбирало своей глубиной все шумы и успокаивало, напоминая о вечности и бренности одновременно.
Мария лежала возле Йешуа. Оба молчали. За окном еще слышны были голоса улицы. Рука Йешуа заскользила вниз по животу женщины, и она вздохнула полной грудью. Ей было хорошо.
Потом они отдыхали. Он смотрел в низкий потолок с едва уловимыми ночными тенями, почти не моргал. Изредка шевелил руками, вытянутыми вдоль тела. Затем приподнял ладонь на уровень глаз, будто в темноте рассматривал ее, сжал пальцы, вздохнул и произнес:
– Скоро многое в Ерушалаиме поменяется. Я вижу тебя печальной и безмолвной. Вижу, как хозяин дома, приютивший нас сегодня, прячется от разъяренной толпы.
Мария оторвала от смятой простыни голову, пряди мокрых волос прилипли к шее. Прервала дыхание, вникая в смысл слов, и повернулась на бок. Лицо Йешуа было близко, звездный свет от окна очерчивал его. Прижалась щекой к щеке, шепнула:
– Ты о чем, Йешуа? Ведь все хорошо. Я испытываю покой и счастье рядом с тобой. Я люблю тебя.
– Я тебя – тоже, Мария. – Он пригладил ее волосы. – Любовь остается в вечности. Иному там нет места.
– Куда же девается зло? В жизни так много зла.
– Зло остается с теми, кто сеет его. Даже после их смерти. – Он наблюдал за тенями на потолке и пальцами касался ее тела. – Скоро меня предаст один из вас.
– Ты так спокойно говоришь об этом, как будто ничего не происходит, – заволновалась она. – Именно теперь, когда все хорошо. Впрочем, в тебя так часто плевались и бросали камни, что новое зло вряд ли что изменит.