Валерий Пушной – Накаленный воздух (страница 36)
– Я обчищу тебя, как липку! Голым отправлю погулять! От меня не убежишь и не спрячешься. Вор всегда знает, как ему поступить с тобой.
– Где твоя взятка, жмот? Не видать тебе удачи, пока я здесь сижу! Меня не минуешь! Я везде! А где нет меня, там мои собратья, они знают, как тебе дать от ворот поворот! Не нарушай традиций, идиот, без этого обычая нет порядка!
Но другие голоса как будто оглаживали со всех сторон и лили бальзам на душу:
– Ты мог бы управлять государством, я так тебя уважаю. Я беру с тебя пример, я хочу быть похожим на тебя. Я никогда не встречал второго такого бесподобного человека. Ты все правильно делаешь. Мне ничего от тебя не надо. Ты только послушай меня. Я всегда говорю тебе правду. Кроме меня никто тебе ее не скажет. Уважь мою маленькую просьбу. Сделай, как я хочу. И это будет моя маленькая власть над тобой.
– Человек создан только для удовольствий. Я хочу получить их от тебя. Ты настоящий мужчина, поверь, уж я-то понимаю в этом толк. Ничего нет лучше удовольствий, какие я тебе дам. Я хочу тебя. Ты единственный мужчина из всех, кого я хочу.
Голоса кружили, как цыганская ворожба вперемежку с вороньем. Звуки их проходили сквозь Пантарчука и Грушинина, бились о стены и возвращались снова. Сосуды то резко, то плавно раскачивались, и казалось, что еще немного, еще чуточку и они упадут с подставок. Жидкость едва не выплескивалась наружу вместе с мозгами.
Наконец Прондопул поднял руку и его голос решительно прервал это сумасшествие:
– Молчать!
Движение колб прекратилось, жидкость успокоилась, мозги замерли. Установилась тишина.
Грушинин пришел в себя первым, через силу отдышался:
– Что это было? Гипноз? Подобного не должно быть на самом деле. Это какое-то наваждение. Лаборатория абсурда.
В глазах архидема вновь вспыхнуло разочарование:
– Вы верите в существование Бога, не видя Его. Но называете наваждением то, что видите реально. Вы такая же аномалия, как и все окружающие.
Петр вырвал себя из состояния разброда, подался вперед, готовый вступить в перепалку с Прондопулом. Но тот движением руки остановил. Ладонь архидема как будто одновременно уперлась Пантарчуку в грудь и зажала ему рот. Он пытался что-то произнести, но не мог разжать губы. Ноги стали не в состоянии преодолеть препятствие, какое внезапно возникло на пути. А сильное большое тело вдруг превратилось в немощное.
– Вы хотели посмотреть мою Лабораторию, я показал, – спокойно продолжил архидем. – Что еще интересует вас?
Пантарчук замычал, багровея, не в силах выдавить из себя собственный голос и оторвать от пола ноги.
Константин сообразил, что время их пребывания в Лаборатории подошло к концу, поэтому вытащил из памяти свой главный вопрос:
– Почему вы интересовались человеком, работающим у Петра Петровича?
– Меня интересуют все аномальные явления, – ответил Прондопул и глаза неожиданно сверкнули. – Вы с Петром Петровичем в том числе. Разве я не убедил вас, что вы тоже аномальные явления?
Осторожный Грушинин больше не стал пускаться в полемику, хотя по-прежнему очень сильно сомневался в правоте слов архидема:
– Если я правильно понял, вы занимаетесь изучением мозга. Вы уже накопили несколько сотен человеческих мозгов.
– Несколько тысяч, – поправил Прондопул. – Но это капля в море.
– Тут уж как посмотреть на это.
– Ваша профессия берет верх. Вас, конечно, интересует, где люди, коим принадлежали эти мозги?
– Было бы правильнее спросить, где их трупы?
– Не называйте их трупами. Большинство из них живые и здоровые, находятся среди вас, однако есть и давно умершие. Но в этом только их вина.
Грушинину показалось, что Прондопул издевался над ним, когда говорил о живых людях без мозгов. Странное объяснение. И Константин опять выкатил вопрос:
– Кто же умертвил этих людей? Вы? – Мускулы привычно, как при поиске убийцы, налились упругостью, взгляд впился в твердые губы архидема.
– Вы снова заблуждаетесь, – нехотя отозвался тот: его всегда досаждали глупые вопросы. – Проявляете непрофессионализм при ваших способностях. Чтобы говорить об убийстве, надо найти трупы. А кроме того, доказать, что мозги от этих трупов.
Константин понимал, что задал не те вопросы: для опытного сыщика допустил непростительную оплошность. Однако у него будто исчезло чувство реальности, он упрямо, по-бараньи, продолжал мысленно бодаться с архидемом.
Они вернулись в первую комнату. Прондопул подошел к столу. Один из ящиков стола выдвинулся. Из него появилась стопка бумаг и легла в руки Константину. Тот глянул в бумаги, обнаруживая, что уже хорошо знает их содержание. Это были заключения о смерти и согласия родственников на использование мозга в научных целях. В висках Грушинина гулко пульсировала кровь. Он резко бросил бумаги на стол и, не прощаясь, неуклюже направился к выходу.
Пантарчук посмотрел на архидема и не увидел лица. Темное пятно, как темная пропасть.
Оба безмолвно вышли из подъезда и молча прошагали к свету и шуму улицы. Она по-прежнему кишмя кишела людьми.
Подошли к автомобилю. Охранник в салоне тупо пялился на приборную панель, качая головой. А водитель скуксился и методически стучал ладонью по колену. Он встретил Пантарчука виноватым бормотанием:
– Вот, Петр Петрович, полный облом. Колеса стибрили. Только на минуту задремали, а колес как не бывало.
Пантарчук глянул на автомобиль, тот был в полном порядке.
– Сон рассказываешь, что ли? – спросил недовольно. – Хватит Ваньку валять, заводи, поехали!
Водитель уставился на Петра, трудно переваривая его слова, потом вытолкнул себя из салона:
– Да как же так, – выпучил глаза, – а где кирпичи, кирпичи-то где? Я же собственными глазами кирпичи видел. Куда подевались кирпичи? – Заглянул под днище, изумленно проглотил слюну, глушитель тоже был на месте. – Ну, дела!
Охранник следом выскочил наружу и зевал, как рыба, выброшенная на берег. Дальше всю дорогу водитель и охранник находились в трансе, ехали безгласно, не смотрели друг на друга. Делали над собой усилие, чтобы понять, приснилось им все либо было наяву. В сон не верилось, в явь – тоже.
Глава тринадцатая
По замкнутому кругу
Зовалевская обеспокоилась, узнав, что Блохин и Саранчаев провалили ее задание. Почувствовала под ногами зыбкость, будто полетела под откос или заскользила с ледяной горы. Никак не ожидала провала. Не решалась сообщить Вяземскому. Представляла, как нехорошо изменятся его глаза. Чтобы прояснить ситуацию, назначила своим неудачливым подручным новую встречу.
Все вокруг раздражало. Дороги были забиты транспортом. Впереди мозолил глаза багажник внедорожника, действовал на нервы. Хотелось нажать педаль газа и через сплошные по встречной полосе обойти всех, чтобы скорее увидеть физиономии Блохина и Саранчаева.
На полпути она припарковалась у сигаретного магазинчика. Схватила сумочку и выскочила из авто в толпу пешеходов. Люди нервировали своими голосами, улыбками и бестолковой толкотней. Она перебежала через широкий тротуар, толкнула белую, не чистую понизу дверь. Нервно, не считая, бросила на прилавок деньги. Поторопила зевающего продавца, злясь на него, на себя, на сорвавших задание неудачников. Она была вышиблена из равновесия. Отправить бы этих уродов туда, откуда нет дороги назад. Да не в ее компетенции такой вопрос. А жаль.
Выскочила из павильона. На крыльце жадно ухватила губами сигарету. Несколько раз чиркнула розовой зажигалкой, прикурила, затянулась с удовольствием. Сигарета заиграла в тонких красивых пальцах. Зовалевская шагнула на тротуар. Высокий каблук угодил в трещину на асфальте. Она поморщилась, глянула под ноги и снова поднесла сигарету к губам. Несколько раз затянулась. С каждой новой затяжкой дым сигареты успокаивал. Кашлянула, и в этот миг над ухом раздалось:
– Курить вредно, милашка, доктор не советует.
Зовалевская кинула взгляд на улыбающееся лицо слева, на пятнистую рубаху и пятнистые штаны. Ей не понравился прищур кошачьих глаз, а также серые с оспиной щеки и желтые зубы. Рожа слащавая и неприятная. Но огрызнуться не успела: с другой стороны глухо прозвучало:
– И не только доктор, но мы – также.
Девушка повернула голову в правую сторону. Наткнулась на мрачное широкоскулое лицо с впалыми щеками, с угрюмым тяжелым взглядом под припухшими веками. В серо-черной обвислой одежде. По ее телу пробежал холодок.
Она торкнулась вперед, но с двух сторон точно клещами была схвачена под локти. Попыталась высвободиться, но не сумела.
Улыбающееся лицо слева хихикнуло:
– Не волнуйся, милашка, Минздрав заботится о твоем здоровье. А мы с ним заодно.
Мрачное лицо потребовало ключи от машины и выхватило из ее рук сумочку. Хватка ослабла. Девушка воспользовалась этим и вырвала правый локоть. Потом пинком ударила между ног улыбающемуся парню. Оттолкнула и изо всех сил кинулась бежать.
Улыбающееся лицо исказилось гримасой. Тело перегнулось пополам, превратившись в большой пятнистый ком. Рот стал хватать воздух, с трудом выдавливая:
– Шахматист, держи сучку! Не дай смыться! Я ей, стерве, твари, прорве, козе бесхвостой, ноги выдерну!
Шахматист отшвырнул сумочку и бросился по тротуару вдогон. Бежал большими шагами, расталкивая пешеходов. Догонял.
Взгляд Зовалевской искал, куда бы юркнуть. Топот ног Шахматиста сзади приближался, слышался его мрачный рык. И тут ее глаза выхватили из толпы двух парней, переминавшихся перед входом в высотное здание. Решение пришло мгновенно. Девушка кинулась к ним, прося о помощи.