Валерий Пушной – Когда не слышен звук секунд (страница 5)

Кивая головой, делая вид, что соглашается с нею, хотя в душе такая характеристика его несколько покоробила, парень подхватил, стоило ей закончить:

– И зачем тебе переться к такому на квартиру? Подкати под бочок к какому-нибудь надежному персонажу.

– А где они, надежные, среди вашего брата? – спросила она с явным разочарованием. – Или маменькины сынки, или пустобрехи. Маменьки с радостью спихивают вас со своей шеи на шею жены, а вы вместо жены хотите иметь вторую маменьку. А уж брехать горазды: и «звезды с неба достану», и «на руках носить буду», а сами сядете на шею жене и ничем не согнать оттуда, пока жена сама это ярмо с себя не сбросит. Запомни: женская шея создана для украшений, а не для того, чтобы кто-то сидел на ней! Не стало среди вас настоящих мужиков. Все какие-то ущербные, убогие душонки. А это потому, что воспитывают вас в основном матери, настоящей мужской руки рядом нет. Вот и вырастаете вы этакими слизняками, стараетесь везде прилипнуть, присосаться, приспособиться, чтобы и обстиранными быть, и накормленными. Без инициативы и без умения трудиться на благо семей своих. От этого уйма разводов. И ничто вас не спасет, пока не станете настоящими мужиками.

Усмехнувшись, Кирилл помолчал, некоторое время собирался с мыслями и произнес:

– У тебя, видать, богатый опыт. Спорить не стану. Если хочешь испытать меня, то не советую. Зачем наступать на те же грабли? Открывай дверь, и – весь мир для тебя. Дарю.

– Нашел что дарить, – осуждающе покачала головой Ибра. – Мир, который рушится. Стремительность, с которой все происходит, не оставляет надежд.

– Брось болтать, – поморщился Кирилл, массируя пальцами левый висок, в который, казалось, переместилась вся затылочная боль. – Надежда всегда есть, пока человек живет. Весь мир не разрушится. Что-нибудь останется. – Сделал паузу и добавил: – Не поддавайся панике.

Ибра намеревалась что-то ответить, но в этот момент вдруг у машины возникли трое: молодая пара с ребенком. Ребенку было лет пять, но он, очевидно, выбился из сил, и его на руках держал отец. Между тем оба родителя выглядели не лучшим образом. Худые, невысокие ростом. Взмокшие от пота, измученные, поникшие, еле стоявшие на ногах. Мать ребенка постучала в стекло, вернее сказать, нерешительно поскреблась, безнадежно моргая глазами. Кирилл приспустил стекло. Она пролепетала упавшим голосом:

– Отвезите нас на вокзал. Мы больше не можем идти. У нас уже нет сил. Такси нигде нет, а все другие нам отказали. Если вы откажете, мы упадем.

– На какой вокзал? – невесело откликнулся парень. – Вы слышали радио? Поезда никуда не ходят.

– Мы ничего не слышали, – продолжала вымаливать она, вцепившись пальцами в свой синий топ. – Подвезите, прошу вас! Нам надо уехать отсюда. У нас ребенок. Мне страшно за него.

– Я вам объясняю, – сердито повысил голос Кирилл, говоря с одышкой. – Поезда никуда не ходят. Нет связи. Понимаете? Никакой связи нет. Ни с самолетами, ни с поездами, ни между людьми. Идите домой и сидите там.

– Наш дом далеко отсюда, – вставил слово ее муж, видя, как разговор жены доводит ее до изнеможения. Приталенная салатовая рубаха у него на спине была мокрой. – Мы не здешние. Тут в отпуске. Хотим уехать домой.

– Что за день сегодня! – вырвалось у Кирилла. Он несколько раз вздохнул. – Почему ко мне все обращаются, как в контору по услугам?

– Они едва держатся на ногах, – заметила с заднего сиденья Ибра. – Помоги.

– Сиди молча! – помрачнел парень. – У тебя права голоса здесь нет.

Девушке не понравилось такое обращение. Она оторвала себя от спинки сиденья, подалась вперед. В глазах вспыхнула неприязнь. Он определенно разозлил ее. Ибра не привыкла к такому обращению и никогда не допускала, чтобы ею помыкали. Несмотря на то что в его машине она находилась на птичьих правах и уже сносила терпеливо его некоторые выходки, но не до такой же степени, чтобы ей всякий обормот закрывал рот! Мысль, в которой парень был назван обормотом, пришлась ей по вкусу. Собственно, она ничего о нем не знала и действовала, руководствуясь интуицией. Он вполне мог быть охламоном, а мог быть приличным человеком. Но в сложившихся обстоятельствах было страшно оставаться одной, хотя и от него как от козла молока, но все-таки в данной обстановке не было чувства одиночества. Зацепилась за первую попавшую возможность после того, как атмосферное давление свалило ее с ног посреди улицы. Он не отказал мужчине и женщине, помог дотащить до своей машины. Хотя мог бы отмахнуться и катить своей дорогой. А ведь ей было реально плохо. Могла бы и коньки отбросить. Возможно, прохладный воздух от кондиционера привел в чувство. Так, либо иначе, но парень сыграл свою положительную роль. Сейчас ей чуть легче. Она отдает ему должное. Но язык пусть придержит. Конечно, она могла бы не цепляться за него, отправиться к своим знакомым и друзьям, но неизвестно, что сейчас происходит с ними, где они и как переносят то, что творится в мире. Все вокруг определенно напуганы. Городские улицы стремительно пустеют, людей почти не видно. Транспорт пропадает. Шум на дорогах умирает. Совсем не исключается, что, отколовшись от этого парня, останешься в пустоте. Ни друзей не доищешься, ни до дома не дотащишься, станется – полная неизвестность. Ни телефонов, ни радио, ни телевидения. Сычом завыть придется и ждать невесть чего. Между тем парня осекла:

– Ты бы, правоголосый, пожалел людей. Не заставлял их унижаться. У них ребенок. Если умрет, ты виноват будешь.

– Посмотрите на нее! – повысил голос Кирилл и на одном дыхании, чувствуя, как бешено пульсирует кровь в висках, вытолкнул из себя: – Залезла без спроса в мое авто и меня же пытается в чем-то обвинять! – отдышался, сбрасывая напряжение. – Зачем им помогать, если на вокзале они застрянут на неизвестное время? Передали же, что все вокзалы забиты желающими уехать. Наверно, ни сесть ни встать.

Мать ребенка, слушая их препирательство, умоляюще смотрела на Ибру. Казалось, она готова расплакаться, но, наверно, уже не было сил, чтобы плакать, и она просто смотрела заискивающе и вместе с тем отрешенно. Такой взгляд бывает у человека, который хочет жить, но вместо этого собирается умирать. Поймав ее глаза, Кирилл потянулся к противоположной двери, чтобы открыть ее, но передумал, сказал:

– Садитесь на заднее сиденье.

И тут у молодой матери появились на глазах слезы. Она взахлеб попыталась поблагодарить, но вместо этого навзрыд судорожно стала тягуче говорить что-то неразборчивое и, очевидно, в этот момент совершенно бессмысленное. Муж стал успокаивать ее, устало роняя одно и то же слово:

– Ну, ну, ну, ну.

Ибра вышла из машины. Открыла для них дверь. Они медленно, один за другим сели, посадив между собой ребенка. И затем сразу отключились. Расслабившись, внезапно почувствовали такое облегчение, что перестали ощущать свои тела, лишь в одном дыхании еще чуялся живой дух. Сомкнувшиеся веки не открывались. Мозг никаких мыслей не воспроизводил. Голоса исчезли. Ибра закрыла за ними дверь и села рядом с Кириллом. Тот глянул на нее недовольно:

– И что мне теперь делать с ними?

– Дай им отдохнуть. Они измождены, – сказала девушка.

– Они что, на железной дороге шпалы таскали? – досадливо поморщился он.

– Каждый по-своему борется за жизнь. – произнесла Ибра. – Наверно, долго пытались попасть на вокзал. Все отказывали. Один ты пошел навстречу. Сейчас всякое движение делается с трудом. Даже говорить трудно.

– Вот и не говори, без тебя тошно.

– Ты же оптимист.

– Знаешь, мне сейчас кажется, что оптимизм появляется тогда, когда ничего другого не остается. Даже идущие на казнь верили, что они будут жить вечно, – выговорил он и затих, облокотился на руль, лбом оперся на руки, делая глубокие вздохи.

Ибра тоже замолчала. Было такое состояние души, когда загадывать что-либо наперед бессмысленно, поскольку никто не знал, что уготовила им судьба. Мысли были скудными, предчувствия не радовали, с трудом приходилось превозмогать боль не только в голове, но и во всем теле, будто мышцы превращались в тряпки и не могли уже полноценно управлять движениями. Временами чудилось, что мало-помалу душа уходила в пятки, и приходилось с усилием ее оттуда вытаскивать. Если все происходило точно так, как говорили по радио, а она не могла не верить в это, то им теперь оставалось только одно: включить весь свой оптимизм. Не отрываясь от руля, Кирилл слегка завозился, точно искал для себя удобную позу, затем подал голос:

– Не могу я ждать, когда они выспятся! И куда их везти, тоже не знаю. Где проводили свой отпуск? У друзей, в гостинице или в санатории? И примут ли их там назад? – пожал плечами, поднял голову.

– Сейчас вряд ли от них ты чего-то добьешься, – откликнулась девушка. Сделала паузу, прежде чем продолжить: – Но на вокзале им точно делать нечего. Остается одно: если ты не хочешь везти их к себе домой, предлагаю поехать ко мне. Места на всех хватит. И на тебя в том числе.

– Разумеется, я не хочу вас всех везти к себе домой, – поморщился Кирилл. – У меня не пункт приема пострадавших. Обыкновенная квартира.

– Положим, мы еще не пострадавшие! – возмущенно вспыхнула Ибра, и эта короткая вспышка стоила ей усилий, от которых перед глазами запрыгали темные зайчики. Она прервалась, сжалась, пригнув голову, и сидела так некоторое время, приходя в себя. Надо было успокоиться. Профессиональное чутье медсестры подсказывало, что внешнее давление снова стало расти. Не следует вспыхивать, спорить и много говорить. Неплохо было бы теперь прилечь и сделать укол от давления. Дома в ее аптечке все есть, и неплохо было бы сейчас заехать в аптеку и прикупить еще лекарств. Наверняка те нужны всем, кто в машине. – Мы лишь оказались в трудном положении. А впрочем, неизвестно, что ждет нас дальше, – и, неожиданно для Кирилла, спросила: – У тебя деньги есть? Надо заехать в аптеку.