Валерий Попов – Нарисуем (страница 30)
Все время шли почему-то по склонам, осклизываясь: правая нога выше левой.
— Ты веришь в наше дело?! — вдруг остановившись, Гуня спросил.
В таком положении — одна нога вверх, другая вниз — на принципиальные вопросы трудно отвечать.
— Смотря в какое, — уклончиво сказал я. Все уж отвергать нельзя, надо что-то оставить.
— А по-моему, все негодяи! Думают лишь об одном! — Гуня вновь присосался к бутылке. На всякий случай не станем уточнять, о чем «об одном» все думают там у него, чтоб не всплыло что-то совсем неприглядное. Какой-то уровень все же надо держать.
— Давай поглядим друг другу в глаза, — снова поставил он трудную задачу…
Долго пытались это сделать, но не смогли.
— А ты знаешь, — новую жгучую тему он взял, — что я деньги Инне с Митькой отдал?
— Какие деньги?
— Партийные.
Лихо!
— Зачем?
— Чтобы Митька в Англии мог учиться.
— Зачем?
— А ты не понимаешь? — Гуня меня взглядом долбил. — Что здесь все уже рухнуло?
— Как? А что ж мы тут тогда делаем?
— То мы! — Гуня пренебрежительно махнул рукой… с чем я не согласен.
— А эти — знаешь, что творят? — продолжил он жгучую тему. — Они…
Минут двадцать он горячо говорил. Да, такого не ожидал! Из соображений боязливости все опускаем. «Горстка сатрапов!» — вот как он их называл. Пил вино справедливости, пьянея на глазах… Да, неудачно устраиваюсь.
— …А остальные деньги пропил! — Гуня сообщил.
К этой коррупции я, похоже, опоздал.
— Вот! Все! — Он вынул из кармана небольшой мячик денег. Да, радужные рисуются перспективы в моей карьере.
— Тебе что — это безразлично? — Гуня вдруг меня обвинил. — Зверя мне найди, — буркнул вдруг.
— Зверя?
Нет, это все-таки сон!
— Зачем?
— Надо! Для эмблемы. На флаг!
Слышал я, что неподалеку тут одичавший зоопарк. Директор распродает понемногу, для домашних нужд.
И тут павлин снова дико заорал! Видимо, там.
На скамейке у ворот поваленных дядька сидел — заросший, плотный, мелкими глазками зыркал.
— Вам чего?
— Нам бы зверя.
— На эмблему или как?
В курсе уже. Предвидел расцвет многопартийной системы… Потом, правда, большинство зверей вернули ему.
В большом вольере стояла скала, выбеленная пометом. Когда-то тут много было птиц. Но теперь сидел только седой тощий орел. Прочли: «Сип белоголовый». Сип — это гордо звучит. Но белоголовый — это, скорей, символ старости.
— Вам крупного или как?! — рявкнул директор.
— Нам… так, — проговорили стыдливо.
— Тогда в конец идите. Мелкая шушера там.
Обидел. Но справедливо. Стыдливо пошли в конец. Мимо больших клеток прошли, даже не глядя. И не глядя друг другу в глаза. Разделил с Гуней вину. Такая работа.
Мишка бегал в клетке, шумно вздыхая… Не по карману, брат!
Более непонятные звери шли:
«Гиббон белорукий». Белоручки нам не нужны!
«Саймон обыкновенный». Хотя абсолютно ничего обыкновенного в нем нет! Чудовище редкое.
«Выпь». Звучит устрашающе, причем с неким приказным оттенком.
«Сурикетта». Другими словами про нее и невозможно что-либо сказать… сурикетта и есть!
«Барибал выносливый». Но тщедушный. Выборы он навряд ли переживет.
«Кондер разборчивый». Не оберешься хлопот.
«Даурскент мурзявый»…
…тут я откладываю перо.
— Плохо работаем! — Гуня этаким барином на скамейке сидел, нога на ногу. И хотя «работаем» сказал во множественном числе — себя не подразумевал явно. Тильки меня! Сперва он все пропивает, потом я что-то ищу… Но работать надо. Спасение тут.
— Я думаю, — заговорил я, — тотемом нашей партии мамонтенок Дима может стать. Сколько эр в земле пролежал — а практически не разложился! Символ стабильности, а также юности! Ну и согласия тоже… с самим собой!
— А сколько он стоит, ты знаешь?! — Гуня заорал. Будто это я взял партийную кассу… Ну ясно. «Мамонтенок Дима» теперь в Лондоне будет учиться. А не послать ли Гуню подальше — и всех, вместе с зоопарком? Или это будет неженственно с моей стороны?
— Все! Конец! Только ногу занес на высшую ступеньку! — Гуня рыдал.
— Хватит! — вырвал я бутылку. — Пошли.
«Выхухоль». Многовато «х». К тому же не пойми что: смесь оленя и крысы.
«Опоссум». Вид неплохой. Но звучание среднее. И пахнет. Написано, что вонь его распространяется на километры. Зачем?
«Бобер»… грызет хорошо. Но больно грубая аналогия.
Бобер и лиса!
«Енот-полоскун. Род хищных млекопитающих…» Хищных — и одновременно млекопитающих. Разносторонний товарищ. «…питается в основном мелкими ракообразными и рыбками…»
Как раз тем, чем я бы хотел питаться. Может, урву? Симпатичный. Глазки смышленые, черные. В то время как большинство зверей оголтело моталось по клетке в бессмысленной тоске, он, с черным мыском между глаз, похожим на челку, что-то трудолюбиво стирал в луже. Время от времени даже отдувался и вытирал лапкой пот со лба и словно бы поправлял челку — в общем, понравился мне. Большой хвост, полосатый, как палка регулировщика. Енот? Вай нот? Как символ трудолюбия может пойти. Могу и лозунг к нему предложить (но за отдельную плату): «Отстираем знамя!» Но навряд ли на енота у Гуни деньги остались, все же довольно крупный экземпляр… А честнее — жалко мне его стало: он не виноват!
Похождения Пеки меня тоже занимали. Где этот енот-потаскун?
И Гуня хорош! Уверенно имитировал запой — считая, видимо, что пьяному все простится.
— Нам бы вот таку-усенькую зверюшку! — пальчиками показал.
За крохотной землеройкой на четвереньках погнались, предлагая ей последние деньги, — но она не захотела нас выручить, скрылась в норе.
Остались микроскопические величины. Мутная банка. В ней торчит микроскоп.