Валерий Попов – Нарисуем (страница 29)

— Насчет «полвосемнадцатого» мы еще будем смотреть! — грозно Пека сказал.

И случай тут же оперативно представился. Вошли на Казачий рынок… но и там за прилавками только абреки! А где же казаки? Все на съезд подались?

Лишь какие-то алкаши под окрики хозяев таскали мешки с урюком от машины к прилавку. И наш Антон однорукий уже тут!

— Этот мешок сюда неси! Живээ давай! — покрикивал на них седой джигит. — А ты вали! — крикнул на Пеку, подсобившего Антону. — На вас не напасешься! Все, что гнилое останется, — дам!

Это Герою соцтруда!

Нас, впрочем, интересовала черешня. Или что? Не совсем ясно, по какому принципу Пека к статной красавице подошел, торговавшей, как ни странно, снетком — продуктом, уже изрядно себя скомпрометировавшим, этой сушеной «золотой рыбкой», поманившей и нас.

— Вот это лицо я буду мучить, — определенно Пека сказал. Потом все же пояснил: — Мою соседку мне напоминает, у которой я снетка брал.

Понятно: комплексы детства. Опять я его породил, вместо того чтобы убить!

— Мне кажется, это не черешня. — Я осторожно указал на прилавок. Но он, говоря по-казачьи, закусил удила. Чернобровая казачка. Подоила мне коня. Песня!

— Казачка?

— Да! — задорно ответила она.

— А где муж?

— Объелся груш!

Ноздри Пеки хищно раздулись… быть беде. Не успела жена его приземлиться в Лондоне… а точнее, не успела даже оторваться от земли… Меж тем кольцо абреков сужалось. Явно повышенный интерес.

— Отойды! — крикнул седой. — Она с нами работаит!

— А отдыхает со мной! — Пека повел на них мутным взглядом. Окосел без вина… если не считать, впрочем, пяти стаканов коньяка. — Что это у тебя снеток такой мелкий? — снова со всей страстью обратился к ней.

— А у тебя крупный? — Ее глаза тоже как-то заволоклись. Опьянели оба!

— Это для фильма нам нужно, — кинувшись к седому, забормотал я. — Кино будет. Понимаете?

Почему-то я слепо надеялся на авторитет важнейшего из искусств. Но в мысли торговцев урюком идеология как-то слабо проникла.

— Плохое это кино, плохо кончится! — сказал мудрый житель гор. И как в воду глядел.

— И ты, что ли, казак? — кокетничала красавица.

— А ты будто не видишь!

— А конь у тебя лихой?

— Так сядь на него!

На рожон лезет! И она на него ж! Я испуганно озирался. Торговцы урюком стягивались, но Пека словно того и ждал.

— Поговорить желаете? — резко обернулся.

— Хатым!

Повели Пеку — ну и меня, естественно, — по склизким ступенькам в мясной подвал, к своим соплеменникам. Ужас! Расчлененные туши, отрубленные головы. Вырезанные языки и глаза. На крюках висели всяческие кишки и трахеи. Толстяк в окровавленном фартуке на голой груди меланхолично рубил на широкой колоде кости и сухожилия. Аллегория сильная!

— Вино пей, — поставили, плеснув, перед Пекой мятую кружку. — И уходи!

— Зоя! А давай стоя? — дерзко Пека отвечал. Усы абреков задергались. Я кинулся к нему — мол, опомнись, зачем? И так еле жив… От тебя даже пиявки дохнут! Но то был уже другой человек. Если б пиявки попили крови его сейчас — превратились бы в удавов.

Распрямился гигант! И тут на него кинулись враги, повалили головой на колоду. Палач в окровавленном фартуке занес тесак… Все? Я протянул вперед руку. Руби! Палач, вдруг выйдя из сонного состояния, глянул на старейшину — чего? Но как раз за этот миг Пека и набрал силу, рванул — враги все посыпались с него, как осенние листья!

— Молодец, урус! Урус джигит! — старейшина мне адресовал комплименты. — Выпейте вина.

Пека распрямился. Обвел взглядом всех… Лишь радостные улыбки! Дыша еще тяжело, мы выпили. Хорошо, когда горло есть.

— Вопросов больше нет? — осведомился Пека.

— Нет, дорогой.

Я оглядел напоследок подвал. Надеюсь, он так и останется аллегорией? Но, зная Пеку, не стал этого утверждать.

Он неторопливо к казачке подошел, вертя, правда, шеей, словно тесен воротничок.

— Ну, ты готова?

— Я всегда готова!

Ссыпала снетка в рюкзачок, на плечико накинула. Все же снеток не отчепился от нас, чувствую — будет фигурировать в деле!

— Где искать-то вас… если что?

Все оргмоменты на мне!

— Зачем? — величественно он произнес. Но она ответила проще:

— Та на сейсмостанции мы.

— Где?

— Та я ж работаю там.

Обмер я. Пека и сейсмостанция… Вернулись бы лучше в «Горняк», пиявок бы друг другу поставили… но их вдаль неудержимо влекло.

— Та я ж сегодня не в смену, — угадав, видимо, мои мысли, зарделась она. Не в смену! Но Пека-то всегда в смене! От него всегда надо рекордов ждать.

Проходя мимо ларька «1000 мелочей», он вдруг приобрел два карманных приемничка: один мне протянул.

— Если что будет — услышишь.

Такой, значит, масштаб! Второй приемничек взял себе. Самому тоже интересно.

— Не пропадай! — Сцепку снетков из ее торбы протянул мне. Ушли по солнечному лучу.

В арьергарде я. Прикрываю наступление. Первый час внимательно слушал радио, сидя на скамье. Смеркалось. В сон клонило. Пока, кроме переворота в Санта-Домингес, не было ничего. Ночь. Мирный стрекот цикад. Дремал.

Павлин опять завопил. Меня, может, и не разбудил — но совесть точно… Отпустил Пеку на произвол судьбы. И Гуню бросил. Попал средь двух огней! Не считая третьего, своего… Заснул?

И вдруг надо мной, как коршун над скалою, Гуня завис. Угрызения совести материализовались так быстро? Могли бы и подождать… или это сон?

— Ты как меня нашел? — задал хитрый вопрос. Если скажет, что через сон, — это будет понятно.

— Музычку слушаешь? — указал на приемник. Да, похоже, это не сон. — А работать кому? Реакция поднимает голову!

Я бормотал с надеждой, что, наверное, она ее еще долго будет поднимать…

— С тобой невозможно разговаривать.

— Нет, нет, я помню! Все озарю! Что надо?

— Так! — схватил у меня из горсти пару снетков. — И ты туда же?

Видать, эта сушеная золотая рыбка, полностью скомпрометированная, манила и его. Я на Гуню смотрел. Красивый был парень. Но погубила еда.

Похоже, друг мой на взводе уже, причем не только эмоциональном. На кого опираться? В руках у Гуни вдруг появилась бутыль. Откуда? Прежде не замечал. Гуню всегда за образец благоразумия держал… и таким он у меня и останется.

— С бутылкой поосторожнее, — предупредил я.

— Пошли!