Валерий Перевозчиков – Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2 (страница 41)
Аркаша был этим очень задет. Сейчас он остыл и живёт своей жизнью, совершенно не вмешиваясь в прошлое своего отца и Марины Влади.
У Никиты напряжённые отношения с Мариной Влади сложились несколько раньше. Мне кажется, что это началось ещё в 80-м году, хотя в этом я не уверена. Я не расспрашивала Никиту. У меня нет привычки давить на эмоции своих сыновей и внушать им какие-то вещи… Я знаю, что Никита был очень возмущён теми же страницами, что и Аркадий, но рада, что он не стал прибегать к каким-то активным формам протеста. Если его отношение к Марине не изменилось, то наверняка это не будет иметь каких-то внешних проявлений.
— Они ограничиваются трагическими днями июля 80-го. Мы хорошо встретились тогда… «Люся — сестра», — тогда сказала Марина. Я полагаю, что это было совершенно искренне с обеих сторон. Думаю, что нам нечего делить. У меня есть Володин альбом «Прерванный полет», есть журнал «Дружба народов» — там Марина опубликовала Володины стихи — с её очень тёплыми надписями…
— Но что делать… Их не обойти. Вы, конечно, о памятнике… Понимаете, есть национальные традиции, есть традиции поколения. И иногда люди просто не в состоянии выйти за рамки этих представлений. Потому что эти традиции входят в состав крови, действуют на бессознательном уровне. Но это не вина этих людей.
Представление о том, что памятник должен быть портретным и одновременно — символичным, не может не родиться у людей, которые прожили всю жизнь в этом городе, в этой стране, в этой эпохе. Если посмотреть вокруг, то в Москве практически нет ни одной скульптуры, в которой были бы не отражены эти два принципа. Везде преобладает иллюстративность — такова была эпоха.
С другой стороны, надгробие — есть надгробие. И право выбирать надгробный памятник есть священное право семьи…
Право родителей, которые потеряли сына, такого сына! Мне, допустим, Рукавишников дальше, чем Эрнст Неизвестный, но я своё мнение держу глубоко в кармане. Кстати, Аркадий и Никита — тоже.
А у Марины другие представления, она выросла в другой среде, среди других образцов. Её представления о надгробиях в корне отличаются от того, что принято у нас. Соединить эти две противоположные позиции было бы нелепо, да и невозможно. Отсюда — конфликт.
— Потому что — нужно. Нужен музей, и моё посильное участи тоже необходимо. Это приносит какую-то пользу, — я это вижу.
— Я готова жизнь положить, чтобы эта разобщённость сменилась хотя бы сотрудничеством. Хотя я и не обольщаюсь на этот счёт. Но всё равно буду действовать так, как будто твёрдо уверена в успехе.
Русский поэт — всегда трагическая фигура. И драматическая — по сложности его отношений с окружением: политическим, социальным, семейным. Естественно, что и посмертная судьба ещё долго будет драматичной. Нужно в каждом пробудить чувство боли за эту разобщённость. И если сближения и примирения не произойдёт, то каждый из нас, уходя, будет жалеть, что этого не произошло в этой жизни…
И тут вот ещё что важно… Чем больше мы узнаем правды — пусть самой горькой, — тем скорее поймём, что никакая правда не может бросить тень ни на Володю, ни на нас.
Лидия Михайловна Ведищева
При редакции газеты «Ставропольская правда» тогда был такой Клуб творческих встреч. Это было в сентябре 78 года, по-моему, 27 числа.
Высоцкого привезли на чёрной «Чайке», он пришёл в редакцию без гитары, в тёмно-синей водолазке и в чёрной кожаной куртке, в этой же куртке он был на записи «Монолога». Глаза — мудрые, волевые, серые… Рядом сидел Всеволод Абдулов.
Начал рассказывать сам… Я кое-что записывала.
«Вы — журналисты, меня не очень жалуете вниманием… В Париже мы получили первую премию за спектакль «Гамлет», а здесь никаких статей не было…
Много вы домысливаете за нас… Например, он хрипит, — значит, пьёт что ли?! А когда мне было 3 года, то мне дядя на улице сказал: «Такой маленький, а уже пьёшь»…
В редакции газеты «Ставропольская правда. Сентябрь 1979 г. На снимке слева направо: Иван Иванович Шляхтин, Римма Андреевна Шимоненко, Элла Алексеевна Стыценко, Владимир Семёнович Высоцкий, Галина Алексеевна Кинеева, Татьяна Шляхтина.
Фото из архива Г. Кинеевой
Песен у меня 500 с лишним. Работаю ночью, сажусь в 12, заканчиваю часа в четыре. А в десять — уже на репетицию… Больше пяти часов не сплю — нормальному человеку должно хватать…
Поют в подворотнях?.. Пусть поют, значит, знают. Они же — эти пацаны — сами выбирают! Но вот, что подделывают, приписывают чужие песни, — это неприятно…
Я очень люблю свою страну… Вы знаете, моя любимая песня — «Он не вернулся из боя…» Иной раз — то визу не дают, то ещё что… Но я не в обиде».
Наш библиотекарь — Галя, сказала, что у нас есть такая традиция — фотографироваться с гостями.
«Традиции нарушать нельзя!» — сказал Высоцкий…
Снимал Миша Головков, он погиб через некоторое время… [Может, Колесников (?), который подарил мне негатив, — я потом передал его в музей Высоцкого — В. П.]
Я в это время стояла в стороне, Владимир Семёнович меня спросил:
— А вы почему не хотите с нами?
— А я в массе не получаюсь…
— Давайте вдвоём!
Взял меня за руку…
— Ой, Владимир Семёнович, я же выше вас!..
И снимать нечем, у Миши кончилась плёнка… Высоцкий говорит:
— Миша! Перезаряжай!
Я — опять:
— Ой, Владимир Семёнович, у нас ничего не получится!
— Как же так?! У двух таких симпатичных людей, да не получится?!
Миша нас сфотографировал… Высоцкий продолжает:
— Я сейчас на концерт, потом будет банкет… Давайте вместе! А?
— На банкет я не поеду…
— Лидия, мне будет так одиноко!
Потом говорит Мише:
— Я завтра уезжаю на Кавминводы, потом вернусь… Сделайте мне фотографии, ну и вам тоже… И пусть каждая будет пропуском на спектакль Таганки, но только через меня.
Банкет был у художников. [
Здесь в Ставрополе заходил домой к Евгению Васильевичу Карпову… Это наш ставропольский писатель, хороший знакомый Любимова.
Карпов был на всех спектаклях Таганки, его часто видели в Москве с Любимовым…
Концерт…
Вышел, встал вот так… Как будто он всегда здесь стоял.
Попросили спеть «Кони привередливые»…
— Вы знаете, я записал её с оркестром, — хорошая запись. Теперь не хочу петь под гитару.
Но что-то по заявкам исполнил. Записок было очень много, но он почти не отвечал…
Сейчас разрешили его любить, а вот раньше…
Игорь Васильевич Калинский
— 1972 году я работал первым секретарём Пятигорского горкома комсомола, и горком комсомола находился на улице Октябрьской, дом № 42. В один из дней, мне позвонила Вера Викториновна Суслова, которая в то время работала заведующей отделом культуры Пятигорского городского исполнительного комитета, и сказала, что у неё в гостях находится, интересный человек, с которым она хотела бы познакомить меня, как лидера молодёжи. Я сказал: зайдите в кабинет, и мы познакомимся. Прошло сколько-то времени, в кабинет вошла Вера Викториновна и с ней — человек, который внешне мне был очень знаком, но я не смог сообразить, кто же это. И когда он сказал: «Я бывал везде, но не бывал в кабинете первого секретаря горкома комсомола!» — то по его голосу я понял, что это Высоцкий!
Так мы познакомились и пожали друг другу руки, я пригласил его за стол, и мы начали разговаривать…
—
— Вот… Высоцкий говорит: «Игорь, я обратился в отдел культуры с одной проблемой, которую они не могут решить, и Вера Викториновна порекомендовала, чтобы мы зашли к вам…»
Я говорю: «Ну, мы вам будем помогать…»