Валерий Перевозчиков – Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. Книга 2 (страница 17)
Борис Аркадьевич Диодоров, 1979 г.
Рядом с нашими домами, через детский сад, жил Гена Шпаликов, с которым чуть позже мы начали общаться. У Высоцкого и Шпаликова, кажется, отдельных дружеских отношений не было, но они часто совпадали в общем кругу. Вспоминаю, что когда приехал Хилькевич — это был период «Опасных гастролей», — была большая совместная компания. Одно время Гена рисовал — помню, он сделал портрет Людмилы Абрамовой.
Она Володю обожала, формировала его: разыскивала какие-то серьёзные книги… А у Володи уже началась неупорядоченная кино-гастрольная жизнь. И рядом с Володей Люся мне представляется глубоко трагическим человеком — во всяком случае, тогда я так считал.
Авторизованная машинопись «Детской поэмы» В. Высоцкого (фрагмент)
Какое это уже далёкое время! Но всё было в первый раз — и всё было интересно. Тогда Володя просто обожал приходить к друзьям и петь новые песни. Я довольно часто оказывался свидетелем того, как он вечерами сидит в маленькой кухоньке, что-то пишет, а в руках — гитара. Тут же показывал какие-то новые куски, пробовал варианты…
Потом у меня появился магнитофон «Грюндиг», очень хороший по тем временам. Володя часто его брал, записывал свои песни. Это был примерно 1967–1969 годы, — достаточно ранние записи. Они сохранились.
Детали? Ну, например, я спрашивал про «жёлтое в тарелке». Володя сказал, что это — консервированные апельсины: на этикетке дольки лежали на тарелке. За чем тогда гонялись приезжие? — за апельсинами.
Владимир Высоцкий. Выступление в редакции журнала «Советский Союз». Москва, 8 ноября 1968 г.
Фото И. Бахтина
Володя уже работал в Театре на Таганке, тогда он энергично тащил меня туда — делать декорации. Одно время сам хотел рисовать, но — мне так тогда казалось — это не было серьёзным проектом.
С актёрами Таганки я общался мало, но знаю, что Валера Золотухин всегда был искренним по отношению к Володе, всегда переживал за него. И, как мне представляется, Валера — человек совестливый. Может быть, он сделал неверный шаг — и вот теперь мучается.
Как-то Володя пришёл из театра немного обиженный:
— Ну почему они так? Мне сегодня Алла Демидова говорила, что я своими песнями добиваюсь дешёвого успеха, да ещё деньги получаю за это.
Помню ругательную статью в «Советской России». Володя её носил — всем показывал, возмущался!
И это было время, когда он очень хотел добиться хоть какого-то признания… У меня был старинный пистолет — настоящий «Лепаж». Володя уговорил подарить его одному известному кинорежиссёру-коллекционеру. В очень слабой надежде, что его будут снимать. И хоть бы кто помог ему! Все обещали, но никто ничего не делал.
Беловой автограф (1975 года) песни «Весёлая покойницкая».
Вот что ещё вспоминается. Володя написал детскую поэму. И мы носили её в издательство «Детская литература», где я тогда работал художником. Володя показал свою поэму редактору Светлане Николаевне Боярской. Читал он очень здорово! И у всех осталось очень хорошее впечатление. Но дня через три Светлана Николаевна, немного смущаясь, сказала мне, что она прочитала текст — и когда это напечатано, то ей показалось, что поэма гораздо слабее…
Однажды Володя приходит ко мне очень весёленький.
— Я «развязал»!
— А что ты такой радостный?
— Ты же не знаешь, какой я хороший, когда «развяжу».
Тогда я только слышал от Люси, как тяжело это у него бывало. Мы поехали по друзьям — и началось… Целая неделя! Я старался потихоньку его «выводить»: пивной бар, потом баня. Бесполезно. Через неделю Володя, наконец, говорит:
— Всё, завязываю. Вот три бутылки коньяка — по одной в день — и всё!
Я поверил. Вечером прихожу к нему — все три бутылки пусты, а Володя в тяжелейшем состоянии. Все это кончилось больницей…
Повторяю, что одно время у нас были достаточно близкие отношения. И вот однажды Володя говорит:
— Как ты посмотришь, если я женюсь на Марине Влади?
Откровенно говоря, я был ошарашен! Ведь для меня (да и для всех) Марина Влади была звезда, «Колдунья»! И я вообще ничего не знал про их отношения.
В общем, Марина появилась. Володя в тот вечер, конечно, пел. Марина его воспринимала совершенно восторженно. Как-то очень по-женски она впитывала каждое слово… И на меня его песни всегда очень действовали. Когда Володя пел, то возникало такое мощное энергетическое воздействие! Честное слово, его хотелось обнимать, целовать и благодарить, благодарить…
Марина им восхищалась тогда. Она всё время видела в Володе своего отца, говорила, как Володя похож на него. У отца тоже был трудный путь к успеху. Она вспоминала его слова:
— После «Колдуньи» могу спокойно умереть…
Потом Володя и Марина поженились. Мы вместе ездили искать квартиру. Сразу после свадьбы они снимали квартиру у Капитолины Лазаренко — в Каретном Ряду на третьем этаже. Потом вместе с Мариной мы покупали «кухню». Ездили в деревню Григорчиково, на Пахре: они хотели там приобрести домик. Матвеевское… Я помню, что у них было очень красиво. Марина привезла из Парижа какие-то необыкновенные светильники, шторы. Наверное, это был первый уют в Володиной жизни. Первый домашний уют, но в чужом доме…
Я развёлся со своей первой женой — у меня образовалась пропасть времени. Этот отрезок был очень сумбурным, даже иногда дурацким, но очень интересным. Помню несколько вечеров.
Очень симпатичный был вечер, когда Володя и Марина пригласили Тарковского. Они тогда жили на улице Телевидения. Конечно, Володе очень хотелось показать Марине великого режиссёра… И были очень хорошие посиделки.
Ещё один вечер — в редакции журнала «Советский Союз». Володю пригласил попеть Юрий Королёв — фотокорреспондент этого журнала. Был такой маленький концерт в небольшой компании. Володя пришёл с Мариной. А потом в столовой был очень яркий момент: Володя ставил бутылку на край стола и говорил:
— Вот смотрите — бутылка сейчас упадёт, ударится об пол и сама откроется.
Действительно, так происходило — просто как в цирке. А Юра с Володей позже встречались самостоятельно и, как мне кажется, подружились.
Мы с Володей не работали вместе. Если бы работали — наверное, многое бы можно было вспомнить. Вспомнить важное для людей. А у нас с ним ничего не было, кроме жизни. Той самой жизни, которая состоит из мелочей.
Ну, например, у Володи появилась новая машина, «Рено–16». И мы осваивали «Рено–16», а «освоили» двенадцатый таксопарк… Я привёз его туда, Володя дал концерт, — его вынесли на руках! И на руках же хотели нести на банкет, я еле-еле «отбил». Потом нас там очень хорошо обслуживали.
Кстати, Володя очень многое узнавал у таксистов. Один из них рассказал про очень необычную автокатастрофу — разбился катафалк, и все сопровождавшие гроб погибли.
— Все? — спрашивает Володя.
— Все.
— А покойник?
— Что покойник? Ему — ничего…
И ещё один поразительный случай, связанный с автомобилем. Володя учился ездить на моей «Волге», а потом у него появились серые «Жигули», которые доставал отец. Однажды Володя позвонил мне:
— Я на машине…
Поехали куда-то. Володя вцепился в руль — он недавно начал водить — и говорит:
— Вот сейчас бы мчаться по хорошему шоссе, почти лететь… и чтобы кто-нибудь ехал навстречу — лоб в лоб! Интересно, свернул бы тот, другой, или нет?
Меня это поразило. Ведь его любопытство не знало пределов и границ! И не просто любопытство — это было стремление заглянуть за горизонт. Воплотиться во всё и всё испытать самому!..
«Параллельные» жизни у нас начались в году, наверное, семьдесят втором. Я женился, Володина жизнь менялась. Встречи стали редкими — я очень много работал, Володя — тоже. Да и молодость кончалась… Если встречались — поначалу возникала некоторая неловкость, что долго не было встреч, а потом всё шло по-старому.
Однажды перед Новым годом, в ЦДРИ… Володя, уже в фаворе, идёт, окружённый свитой. Увидел нас с Кариной, которая давно и хорошо его знала, — оставил всех и бросился навстречу… Встречи были редкими, но очень трогательными.
У всех людей, которые были рядом с Володей, есть что-то на совести. Во всяком случае, я так думаю. Последние годы я чувствовал, я видел, что он приближается к какой-то трагической развязке. Мог ли вмешаться? Мог ли помочь? Не знаю…
Сейчас повышенное внимание к памяти о Володе. И я, откровенно говоря, испытываю неловкость. Не смог рассказать каких-то, может быть, очень значительных вещей. А возможно, что не в этом дело… Ведь люди уходят — всё равно остаются. И занимают в жизни ровно столько места, сколько было. Ничего не меняется. Ничего…
Юрий Петрович Любимов
—
— Может быть, потому, что у нас с ним была такая привычка. Если Володя считал, что песня вчерне уже закончена, он всегда приходил и показывал мне. Пел и спрашивал: «Ну, как?» Я любил его слушать, любил его песни, поэтому всегда откровенно говорил о песнях и об исполнении.
А в чисто человеческом плане… Я старался помочь ему в борьбе с недугом, печальным недугом. Может, поэтому он так и сказал.