Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 36)
Может быть, Иселю и на самом деле пришлось бы довольно туго, и торчать бы ему неведомо сколько в коста–риканской столице, пока велось бы разбирательство скандального происшествия, невольным участником которого он стал. Может быть. Если бы не излишняя словоохотливость и чрезмерное рвение «потерпевшей». Элена Гавидиа, расписывая корреспондентам в деталях встречу с «сексуальным маньяком», его злонамеренные действия и своё бесстрашие, явно хватила через край. Дотошному следователю, Виктору Триго, и адвокату капитана Прьето (сеньор де ля Роко явился в участок к вечеру) не составило большого труда уличить «бедняжку» во лжи, после чего сфабрикованное против панамца обвинение в «покушении на изнасилование» само собой отпало. Конфигурация, направление и глубина царапин, оставшихся на лице, груди и шее Элены, даже при поверхностном осмотре убедили экспертов в том, что их нанесла себе сама «жертва» (капитан коротко стриг ногти и при всём желании не мог оставить на коже девочки подобные следы). При медицинском обследовании пятнадцатилетней Элены выяснилось также, что «Орлеанская девственница» из Сан–Хосе, мягко говоря, заблуждалась, заявляя репортерам, будто в лифте её хотели лишить невинности. Её утверждения насчет того, как она отчаянно сопротивлялась и чуть не сняла скальп с «негодяя насильника», не выдержали проверки. На фотографиях, отпечатанных с негативов, которые следователь и адвокат запросили из редакции «Пренса либре» и других газет, капитан Прьето предстал тщательно причесанным, с безукоризненным (волосок к волоску) пробором. Так, одно за другим, отметались свидетельства «пострадавшей».
Всё это, вместе взятое, привело и следователя и адвоката к выводу, что если и следует заводить судебное дело, то не по обвинению сеньора Иселя Прьето в посягательстве на честь сеньориты Элены Гавидиа, а напротив, по обвинению школьницы в умышленном шантаже, в лжесвидетельстве и соучастии в заранее спланированной провокации против представителя дружественного народа Панамы. Словом, когда на следующий день (Иселя под залог в десять тысяч колонов, уплаченных посольством, выпустили из полицейского участка) «насильнику» и «пострадавшей» была устроена очная ставка, девчонка не выдержала и под тяжестью неопровержимых улик разревелась.
Так следствию стало известно (позже делом занимались органы безопасности Коста–Рики), что с первого же дня своего пребывания в Сан–Хосе капитан Прьето оказался под неусыпным наблюдением, что его телефон в «Гранд–отеле» постоянно подслушивался; что в гостинице Иселя круглосуточно подкарауливали, выжидая удобного случая, четверо парней и две девицы (им пообещали по тысяче колонов), что, если бы в тот день сорвалась провокация с Эленой Гавидиа в лифте, его бы всё равно вовлекли в шумный скандал (рыжеволосая, рослая Мария Харакемада была готова броситься на шею к капитану у газетного киоска, и тут немедленно вмешались бы три её «дружка», четвертый в это время задержал Клодин у входа в «Гранд–отель»); что полицию вызвали к месту «происшествия» анонимным звонком (за четверть часа до самого происшествия)…
– Леди и джентльмены! Наш самолет компании «Панамерикэн» совершает регулярный рейс из Сан–Хосе в Панама–сити. Время полета – час двадцать минут. Просьба пристегнуться ремнями и до посадки воздержаться от курения. Желаю вам приятного путешествия! – Голос стюардессы звучал мягко, приветливо. Даже надоевшему, заученному, тысячи раз повторенному и слышанному тексту он придавал теплоту и какую–то домашнюю интимность.
Под крылом поползли черепичные крыши домиков, окруживших аэропорт Эль–Коко. Потом они стали крениться набок, также, как зеленые рощицы и шоссейная дорога с крошечными, игрушечными автомобильчиками. Слева проплыла и растаяла в дымке вершина вулкана Иразу. Самолет выровнялся и взял курс на Панаму. Прижавшись лбом к холодному стеклу иллюминатора, Клодин беззвучно плакала. Исель обнял её за плечи, привлек к себе:
– Родная! Ты чем–то расстроена? Почему ты плачешь?
– Я боюсь за тебя, за себя, за нас. Особенно за тебя, Исель. Они начали охотиться за тобой, и я чувствую, сердцем чувствую, что произойдет что–то страшное.
– Да нет же, любимая! Всё самое страшное, верь мне, позади! Мы вместе, и ничто нас не разлучит.
– Дай–то бог! Дай–то бог!
ГЛАВА XVIII
Прошло еще несколько дней.
И хотя не было никаких очевидных признаков того, что развязка приближается, в Хе–дос прекрасно понимали, что ждать её долго не придется.
Сведения, полученные полковником Монтехо от О'Тула (после его поездки в Вашингтон) и от вернувшегося из Сан–Хосе капитана Прьето, позволили панамской контрразведке внести серьезные коррективы в план операции «Дело о бананах» и сосредоточить внимание, все усилия на предотвращении террористической акции заговорщиков. Была усилена персональная охрана президента, главы правительства и членов кабинета министров. На границах Панамы, в морских и авиационных портах ввели строжайшую проверку документов всех приезжающих. И всё–таки, несмотря на принятые меры, никого подозрительного заметить так и не удалось. Сложнее, разумеется, дело обстояло с Зоной канала: её обитатели пользовались правом экстерриториальности и попадали в Бальбоа–Хайтс или на военные базы, минуя панамских пограничников и таможенные власти. О проверке же лиц, прилетавших на американские аэродромы, не могло быть и речи.
Но Бартоломео Монтехо в панику не впадал и не унывал. Он надеялся, что сотрудникам департамента Хе–дос в ближайшее же время удастся напасть на след «егерей» и сорвать запланированную ЦРУ «большую охоту» в Панаме. Его уверенность передалась и другим участникам операции по обезвреживанию заговорщиков.
– Видишь, сынок, – сказал как–то Иселю полковник Монтехо, – нам удалось опередить наших противников, и сейчас по всей Латинской Америке бушует буря. Люди во многих странах на континенте с беспокойством следят за развитием событий и у нас, и в Гондурасе, и в Коста–Рике. Так что реакции совсем непросто решиться на открытое выступление. Да ты прочти, прочти, – он пододвинул капитану газету.
В передовой статье колумбийской «Боготано» от 7 июня, озаглавленной «Народы Латинской Америки, будьте бдительны!», говорилось: «Не исключено, что в ближайшие дни телетайпы разнесут по всему миру сообщения о переворотах в Панаме, Перу, Гондурасе и Коста–Рике, правительства которых проводят независимую политику, защищают свои национальные интересы и природные богатства и потому не нравятся «Чирики лэнд», «Стандард фрут» и другим монополиям–янки. Народы Латинской Америки должны совместными действиями противостоять заговору правых…»
– Теперь–то ты осознал, голубчик, как важна была твоя миссия в Сан–Хосе? Вот и прекрасно. За успешное её выполнение я отменяю свой прежний приказ о месяце домашнего ареста. Ясно?
– Так точно, господин полковник!
– Ну, а если нам удастся осуществить задуманное и к двадцать пятому числу завершить операцию, придется, видно, представлять тебя к майорскому званию. К свадьбе, как раз.
– До этого ещё дожить надо, господин полковник.
– Будет, будет так мрачно смотреть на жизнь. Доживешь. И ещё меня сменишь в этом кресле, – полковник грустно улыбнулся, махнул рукой: – Ладно, ступай с богом!
Через два дня после этого разговора Исель Прьето получил заказную бандероль из Тегусигальпы. Разорвав пакет, капитан высыпал на стол содержимое. Там оказались открытки с видами Неаполя, Капри, Рима, Милана и четыре конверта, надписанных по–французски незнакомым бисерным почерком. Исель еще раз заглянул в пакет и увидел, что внутри приклеился листок бумаги. Это была записка от Фрэнсиса ОТула:
«Дорогие, друзья! Мы постепенно обживаемся на новом месте. Устроились неплохо. Но довольно непривычно и скучно здесь без близких, без друзей. Работы немного. Собираю материалы для книги (эта строчка дважды жирно подчеркнута). Надеюсь, Исель, кое–что смогу скоро тебе переслать. А пока ознакомься с тем, что я получил из Италии от нашего неугомонного Леспер–Медока. Мы часто вспоминаем вас. Обнимаем. Фрэнк и Глория».
Разложив открытки и письма в соответствии с датами на штемпелях отправления, капитан достал портативную пишущую машинку. Пристроил её на журнальном столике подле дивана, где, уютно свернувшись, Клодин читала какой–то старинный роман.
– Клод, помоги мне, пожалуйста! Я во французском не силен, а тут ещё от руки…
– Охотно, милый! О чём ты говоришь!
Эпистолярные «труды» Жака Леспер–Медока, если отрешиться от их витиеватости и пристрастия автора к красивой позе, и впрямь были прелюбопытнейшими.
«Милая Гло! Фрэнк!
Еще в Буэнос–Айресе я говорил вам о том, что издательница шикарного журнала «Плеймен» сеньора Аделина Таттило пригласила меня провести отпуск в Италии. В Европу я отбыл, к сожалению, без Люси, которая уехала на горный курорт с нашим приятелем Сумаррагой. Помните, солидный такой судовладелец? Вы, по–моему, встречались с ним у меня. Или нет? Но это не имеет значения. И вот наконец я в Вечном городе. К моим услугам машина, два чичероне. Сеньора Таттило великодушна и очаровательна. Ввела меня в круг своих высокопоставленных друзей. Заказала статью. Тему уточняем. Целую.
Ваш Жак».
«Гло!!! Фрэнк!!!