Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 28)

За дверью, в приемной, раздались энергичные шаги, и до слуха Бартоломео Монтехо донесся знакомый низкий голос:

– Здорово, Цезарь! Идущий на смерть приветствует тебя! Шеф уже появился?

Что ответил его адъютант лейтенант Сесар Бланке, полковник не расслышал, но сам вышел навстречу Иселю:

– Прошу вас, капитан. – И когда они уселись: – О какой это смерти вы говорили там, в приемной? Или принесли из Аргентины дурные вести?

– К сожалению, да. Моя миссия закончилась ничем.

– Чистосердечное признание – первый шаг к раскаянию.

– Я не каяться сюда пришел, господин полковник. И не собираюсь сваливать свою вину на других.

– Во–первых, не кипятитесь, Исель. Во–вторых, давайте поговорим по существу, оставив эмоции на следующий раз. Перед нами стоит слишком серьезная и сложная проблема. – Бартоломео Монтехо позвонил адъютанту: – Лейтенант, предупредите руководителей отделов и офицеров, приглашенных на совещание, что оно переносится на одиннадцать часов. – Потом произнес: – Итак, я весь внимание.

К половине одиннадцатого в приемную к начальнику контрразведки набились те, кому по рангу должно присутствовать на ежедневных оперативках, и те, кого приглашали в исключительных случаях. Среди них только двое не являлись работниками центрального аппарата Хе–дос: майор Бенавидес – из Колона и лейтенант Яньес – из Пуэрто–Армуэльеса. Обоих экстренно вызвали в столицу. Офицеры сидели, разбившись на группки. Дымили. Переговаривались вполголоса (полковник не выносил, когда у дверей его кабинета поднимали гвалт). Посмеивались.

– Кто это застрял у шефа? – поинтересовался майор Камарго, только что вернувшийся из Гондураса и Коста–Рики.

– Прьето, – адъютант с подчеркнутой неохотой оторвался от толстой канцелярской книги, куда заносились сведения об отпусках ответственных сотрудников департамента.

– Понятно! Подвергает красавчика экзекуции?

– Ошибаетесь, господин майор. Они там мило беседуют битых два часа. Совершенно верно – с половины девятого.

Продолжительная беседа начальника контрразведки с Иселем лишь со стороны могла показаться милой и мирной. Да, полковник Монтехо не топал ногами, не кричал (хотя со Стариком, как он ни владел собой, случалось и это). Не грозил немедленным увольнением или переводом в захудалый провинциальный отдел с понижением в должности. Он (чему капитан поразился больше всего) даже не отстранил Прьето – в порядке элементарной для подобного проступка дисциплинарной меры – от дальнейшего прямого участия в осуществлении операции «Дело о бананах».

Ничего такого не было.

Внимательно прослушав отчет подчиненного о неудачной миссии в Аргентину и упрямое: «Мне понятна, господин полковник, вся тяжесть моей вины, и я готов искупить её любой ценой. Может, дадите другое поручение, которое будет мне по плечу?» – Бартоломео Монтехо снял очки, отчего простое, чуточку плутоватое лицо его приняло выражение беззащитной удивлённости, грузно навалился на стол и сказал без раздражения, без металлических ноток в голосе:

– Вы представить себе не можете, капитан, как сегодня огорчили меня. От провалов и ошибок не застрахован никто. Ни в жизни, ни в любви, ни в работе. Да, за них расплачиваются. Разной ценой. Порой очень жестоко. Кстати, и вы, голубчик, тоже заплатите. Объявляю вам месяц домашнего ареста…

– Слушаюсь, господин полковник!

– …а отсидите после того, как мы завершим начатую операцию. Чтобы не запамятовать, я сразу же, только вот проведу совещание, подготовлю приказ. Это, конечно, подпортит ваш безукоризненный послужной список. Да не беда! Вы молодой, напористый. У вас всё впереди. Наверстаете ещё. А о другом задании речи быть не может!

– Простите… – вырвалось у капитана Прьето.

– Отставить! – шеф резко осадил его. – Дайте уж, любезнейший, договорить мне. Не скрою, я не ожидал, что вы, кого в нашем департаменте считают одним из самых опытных, надежных офицеров, человеком с железными нервами… Я и сам так считал. Не ожидал, что вы проявите малодушие, скисните: «Идущий на смерть», «виноват», «искуплю», что за жалкие слова?! Нельзя позволять, чтобы уязвленное самолюбие заслоняло главное. А сегодня главное для всех нас – распутать проклятый клубок, найти заговорщиков, предотвратить преступление.

Прьето молчал, понурившись.

– Мне было бы горько разочаровываться в вас, Исель. – Полковник нацепил на свой крупный нос очки, достал из кармана жилета старомодные часы на серебряной цепочке: – Без пяти одиннадцать. Пора приступать к оперативке. Но ещё два слова. Если хотите, расценивайте их как мой вам совет, капитан. В нашем деле легко перестать верить даже самому себе. В любых запутанных, сложных, трагических ситуациях не теряйте голову. И веру. В других тоже. Ну, хотя бы в тех, кто действительно относится к вам по–дружески…

ГЛАВА XII

У него затекла нога: противно покалывало в кончиках пальцев и в стопе, а выше – полная онемелость. Исель повернулся на левый бок, откинул край простыни и осторожно выскользнул из теплой постели. Клодин спала, свернувшись калачиком, разметав по подушкам густые длинные волосы, которые пахли морем, горными фиалками, солнечным пляжем, смолистыми пальмами, радугой – всем, чем пахнут волосы любимой…

Набросив короткий, похожий на куртку борца–дзюдоиста, халат, капитан, прихрамывая, поплелся умываться. Проходя наполненную смутным предутренним светом гостиную, задержался. Сколько раз бывал здесь Прьето – правда, вечно урывками, впопыхах, – он как–то не обращал внимания на эту просторную комнату, заставленную случайной мебелью, заваленную книгами. Книги были везде: на полке среди каменных мексиканских, а может быть, гватемальских статуэток (он не поленился взглянуть и тихо рассмеялся. Надпись гласила: «Сделано в Японии»); среди деревянных божков неизвестного происхождения, где стоял недорогой проигрыватель; на приземистом, неудобном, кривоногом диване. Стены тоже были достаточно живописны: афиша из кабаре «Каса Лома»; плохонькие репродукции Тулуз–Лотрека и Поллака; плакат, с которого хмурился исполненный люминесцентными красками Иисус Христос; повисшая на одной кнопке большая фотография. Исель подошел поближе: заросший, длинноволосый, долговязый юнец на фоне лозунга «Мейк лав, нот уор!»[5] довольно–таки нагло обнимал хорошенькую простоволосую Клодин. Он – по пояс обнажен, с увесистой цепью на шее. Она – в обтрепанных, обрезанных у колен джинсах, в мужской рубашке навыпуск и в кедах. Прьето нагнулся, взял наугад первую попавшуюся в свалке книгу: Режи Дебре, парижское издание «Революция в революции». Вытащил ещё несколько, тоже на французском: «Эрос и цивилизация» Маркузе; «Левизна. Сильнодействующее средство против старческой болезни коммунизма» братьев Кон–Бендитов; Бакунин, Ницше… Ага! Вот штуковина, выпущенная в Штатах: Джерри Руби «Сделай это».

Исель придвинул кресло к окну, устроился поудобнее и принялся за чтение. В предисловии сообщалось, что автор «исторического труда» является одновременно основателем и лидером наиреволюционнейшей «Международной молодежной партии», теоретическое кредо которой – «действие ради действия», что левее его «йиппи»[6], как называют себя члены этой странноватой партии, никого нет и быть не может… «Боже правый, какой ахинеей забивает свою голову Клодин!» – подумал капитан, но продолжал вчитываться в текст, силясь понять, чего не хочет и что предлагает молодежи апостол американских ультралевых Джерри Руби: «Любая идеология – болезнь мозга», «йиппи желают бегать голыми по Капитолийскому холму и в стенах конгресса!», «йиппи – это длинноволосый, бородатый, сумасшедший ублюдок (перечитал еще раз: да, так и сказано – ублюдок, и к тому же сумасшедший), для которого жизнь – театр, каждый момент создающий новое общество, в то же время разрушающий старое», «йиппи за сексуальную свободу, за свободу курения наркотиков», «сначала действуйте, думайте потом!».

Прьето отложил книжку, закурил. «Бред шизофреника! Или розыгрыш? А может, тонко рассчитанная провокация? Ведь кто–то издает эти «откровения» крикунов–ультрареволюционеров. Кому–то это на руку. Кому?!»

За завтраком, нет, всё–таки это уже скорее был обед, Клодин, которая только что смеялась над забавной историей, рассказанной Иселем, с неподдельной тревогой спросила:

– Ты правда так сильно любишь меня, как говоришь?

– Неужели всё ещё сомневаешься? Конечно, люблю…

– Да я не то чтобы сомневаюсь. Просто находит неожиданно тоска, и идиотские мысли лезут в голову. Я очень боюсь, милый, что скоро у нас с тобой всё кончится. Оборвется.

– Что за чепуха?! Почему?

– Не знаю. Я страшно невезучая. Кажется, вот оно, о чём мечтаешь, близко, совсем рядом. Протянешь руку, схватишь, разожмешь кулак, а там – пусто. – Слезы навернулись на глаза. Чтобы не расплакаться, девушка прикусила губу.

– Перестань, родная! Не выдумывай. Мы вместе Мы любим друг друга. От нас самих зависит будущее, а всё будет отлично.

– Дай–то бог.

– Даст, даст! Надо только очень захотеть. А кто тот тип на фотографии в гостиной?

– Люсьен Лакасс. Я познакомилась с ним в Монреале на ЭКСПО–67.

– Как, ты разве была в Канаде?

– Семь месяцев. Продавала сувениры в павильоне Тринидада и Тобаго. Администрации ЭКСПО требовались девушки со знанием французского и английского, а у меня ещё был испанский.