Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 27)

Дона Аннибаля Рамиреса предал его коллега, хирург, с которым они проработали в Чильяне бок о бок четверть века. Не из зависти. Не из корысти. Не по причине каких–то принципов и идейных убеждений. Просто из низменного, животного страха за собственную шкуру. Кругленький, упитанный, любивший поговорить о прекрасном, возвышенном, доктор Роберто Торсеро смолоду считал себя несправедливо обойденным, обделенным судьбой. Ему – безусловно, талантливому, знающему хирургу – всюду мерещились козни недоброжелателей. С сослуживцами почти не общался, видя в них интриганов, злонамеренных конкурентов. Даже в своих оперируемых вглядывался неприязненно и недоверчиво, так как не сомневался, что его обязательно надуют, не оценят по достоинству его заслуги и недодадут. С годами характер Роберто испортился вконец, он всё чаще впадал в меланхолию, превратился в заурядного нытика и мелочного брюзгу. Единственный, кто спокойно относился к неистребимому занудству эгоцентричного, неспособного на дружескую привязанность доктора Торсеро, был отец Глории. Может, потому, что слишком давно знал его (двадцать пять лет не вычеркнешь из памяти), и многое прощал, как он думал, человеку больному, ущербному. Ещё при жизни жены дон Аннибаль неоднократно вытаскивал своего коллегу в гости, но тот был таким неинтересным, замкнутым, некоммуникабельным, что друзья Рамиресов только пожимали плечами. Как–то в присутствии Глории отец не выдержал и сказал:

– Послушай, Роберто! Тебе уже за пятьдесят, а ты всё такой же ноющий, вечно недовольный ребенок, каким я тебя впервые увидел в кино, когда ты с родителями переехал в наш город из Сан–Карлоса. Перестань, ради Христа, копошиться в себе и выставлять свои болячки и недуги напоказ. Поверь мне, созерцание собственного пупа никому не приносило пользы, кроме Будды. И то если он действительно был. Я добра тебе хочу…

Гость ушел, хлопнув дверью. Огорченный дон Аннибаль развел руками:

– Я допустил бестактность, но мне претит эта манера во всех сомневаться, всех оплевывать, выставляя везде своё «я»…

– Да брось, пап! – Глория погладила седеющую голову отца и прижалась к нему. – Не переживай! Сеньор Торсеро не из тех, кто протянет руку в несчастье. Равнодушный и черствый, он скорее может предать.

Этот разговор состоялся в 1970 году, и кто мог подумать тогда, что четыре года спустя слова дочери окажутся пророческими.

С приходом к власти в Чили военной хунты Роберто Торсеро совсем лишился сна. Он пребывал в вечном страхе, что его по ошибке, из–за каких–нибудь старых связей могут арестовать. И он лишился сытой жизни, уюта, который ему любовно создала третья по счету жена. Но больше всего Роберто боялся боли. После того как он догадался, что дон Аннибаль связан с подпольщиками, его ночи превратились в адскую муку: ему чудилось, что к ним в дом вламываются дюжие молодчики, крушат всё налево и направо, рвут драгоценные книги, рыскают по комнатам – «Где вы укрываете коммунистов?» – потом хватают дона Торсеро и отвозят в сырую холодную камеру, по которой бегают и противно пищат голодные крысы. А дальше – дальше ему загоняют иголки под ногти, дробят молотком фаланги пальцев, пытают электротоком…

25 марта 1974 года хирург чильянской больницы дон Роберто Торсеро, едва взошло солнце, явился в полицейский участок и донес на коллегу Рамиреса.

О'Тулы об этом узнали из письма, которое Глория получила от своей тетки из Чильяна.

Три недели спустя после ареста дон Аннибаль, не выдержав жесточайших мучений, скончался в тюрьме от разрыва сердца, не выдав никого из подпольщиков и не указав месторасположения госпиталя. Его похоронили в грубом некрашеном гробу за чертой городского кладбища, где жмутся друг к другу заброшенные полуосыпавшиеся могилки самоубийц (по официальному заявлению военных властей, Аннибаль Рамирес, шестидесяти трех лет от роду, будучи в невменяемом состоянии, покончил с собой). Доктора чильянской бедноты провожали сотни людей: рабочие, домохозяйки, его коллеги по больнице и – на всякий случай – вооруженный патруль карабинеров.

Когда Фрэнк закончил рассказ, Глория улыбнулась блеклой, вымученной улыбкой капитану Прьето:

– Не обижайся, Исель, что мы отняли столько времени на наши грустные дела…

– Да ты что, Гло? Или мы не друзья?

– …Друзья. И право, я уже успокоилась. Мне стало даже немного получше. – Она поднялась. – Пойду умоюсь, а то ещё не возьмете меня такую зареванную в аэропорт.

– Что у тебя? Выяснил всё о «Трех А»? – спросил панамца О'Тул.

– Моя версия оказалась ни к черту не годной. Я как плохой картежник: в азарте принял тройку за козырного туза, – контрразведчик посмотрел на часы, до отправления его рейса оставалось ещё два с половиной часа. – Сколько времени нужно, чтобы добраться до аэропорта?

– При хорошей езде не больше тридцати минут.

– Отлично! Тогда у меня есть к тебе предложение. Деловое. Уверен, что оно заинтересует тебя. Но прежде скажи, что вы решили…

– В отношении работы?

– Да. Какую страну ты выбрал?

– Гондурас, как ни смешно.

– Чего уж там смешного. Напротив, напротив.

– Не говори загадками.

– Хорошо, это связано с моим предложением.

– Гондурас? Никогда бы не подумал…

– Я всё сейчас объясню по порядку. И всё–таки ещё один вопрос…

– Ради бога, хоть сто.

– Скажи, у тебя в Вашингтоне среди журналистов сохранились какие–нибудь связи? Ты упоминал Джека Андерсона и ещё этого… – Исель задумался на минуту.

– Чарли Бэрка?

– Точно. Так вот… Если бы тебе удалось до того, как вы обоснуетесь в Тегусигальпе, махнуть в Штаты? Там покрутился бы среди столичных газетчиков – они же всё знают! – выяснил бы, что замышляют парни из Лэнгли[4] против центральноамериканских республик, которые повысили налог с компаний на экспорт бананов. Деньги на поездку я тебе выбью. Да не маши руками! Тоже мне Дюпон! Будешь лететь через Сьюдад–де–Панама. Там всё и оформим. Кстати, обговорим детали.

– Идея неплохая, хотя непонятно, куда ты клонишь, Исель. Тем более, как я догадываюсь, не это главное в твоем предложении?

– Ну и хитёр же ты, Фрэнсис О'Тул! Хочешь, чтобы я сразу раскрыл все карты? – рассмеялся Прьето. – Ладно, что уж там темнить.

Панамец в нескольких словах разъяснил своим друзьям (Глория вернулась и сосредоточенно слушала капитана Хе–дос) суть операции «Дело о бананах», опустив частные, оперативные подробности плана ликвидации заговора (он полностью доверял ОТулам, но – долг есть долг); сказал, что в Гондурасе Фрэнк может оказать ему колоссальную услугу, если возьмет под прицел деятельность банановой монополии «Юнайтед брэнде» и правых организаций; ещё раз попросил журналиста серьезно поразмыслить о возможности короткой – «всего на три–четыре дня» – поездки в Вашингтон и, сделав паузу (он долго возился, раскуривая сигару), заключил:

– Может быть, на первый взгляд, старина, сотрудничество, которое я тебе предлагаю, выглядит не очень заманчивым. Но, зная твою легко воспламеняющуюся натуру, давнюю мечту сделать книгу–бомбу, я решил не только посвятить вас в мои дела, но и постараться привлечь к участию в них.

– Да–а–а! Задачка непростая, хотя перспектива весьма заманчива…

– Ну что, по рукам, Фрэнк?

– По рукам! И выпьем за наш общий успех.

ГЛАВА XI

«Хороший мой, неуловимый Исель! В субботу и воскресенье – радуйся!!! – я абсолютно свободна. Может, проведем хоть этот уик–энд вместе? У–мо–ля–ю: объявись!!! Или позвони.

Люблю. Целую. К.».

Капитан Прьето сунул записку от Клодин в карман, быстро пробежал глазами содержимое других конвертов, скопившихся в почтовом ящике за время его отсутствия.

Послушная рулю машина резво бежала по городу, мокрому от только что отшумевшего ливня. Капитан, как заведенный, механически переключал передачи, а мыслями всё время возвращался к тому, как же сложится у него беседа с шефом Хе–дос. Ничего приятного, разумеется, она не сулила: полковник Монтехо болезненно переживал ошибки своих подчиненных и промашек не прощал никому. Иселю – в особенности.

Их связывало больше чем общее дело, которому оба посвятили себя. «Поэтами рождаются. Контрразведчиками становятся. Усвойте это как следует, юноша! – любил повторять полковник. – Наша профессия, голубчик, не самая благодарная и почетная. Обыватели, как уж повелось издавна (хотя для этого в прошлом и были серьезные основания), по инерции видят в каждом сотруднике Хе–дос обыкновенного «стукача» – шпика и доносчика. Не могут понять, что вокруг происходят важные перемены, что к нам в последние годы пришли новые люди. С головой. Честные. Преданные долгу. Люди, для которых работать в контрразведке означает служить своей стране, своему народу…» «Не обольщайтесь, сеньор, – возражал капитан Прьето, – далеко не все такие рыцари без страха и упрека, как вам кажется». «Конечно, не все! Не все! – горячился Бартоломео Монтехо. – Есть всякие. Более чем достаточно. Прилипалы, угодливые, скользкие, верткие: «…так точно, господин полковник», «…не извольте беспокоиться, господин полковник», «…на то ваша добрая воля, господин полковник». Есть и враги. Затаились. Ждут своего часа, чтобы нанести удар в спину. Ну и что из того? Мы должны быть готовы ко всему…»

Заложив руки за спину, начальник Хе–дос рассеянно прохаживался по кабинету. Восемь тридцать две. Скоро оперативка. Снова зачадят сигарами. Ах, как было бы славно издать специальный циркуляр, строго–настрого запрещающий курить во время совещаний! Да разве запретишь? Он неважно себя чувствовал – старость, что ли? Накануне подскочило давление; всю ночь ворочался, не мог уснуть; сегодня поднялся с головной болью и теперь был в угнетенном состоянии.