Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 23)

В комнату, шумливо отдуваясь, ввалился О'Тул с грудой пакетов и свертков в руках.

– Здорово, дружище! Подожди минутку – дай брошу всю эту снедь на кухне… – И кивнув жене: – Пойдем, Гло, займись хозяйством.

Фрэнк вернулся в комнату с бутылкой брэнди и рюмками. Чуть не грохнулся, зацепившись за телефонный шнур. Исель поддержал его. Они обнялись, радуясь встрече, как мальчишки.

Отхлебнув крепкого дешевого брэнди местного производства, О'Тул заговорщически подмигнул:

– Вижу, вижу, старина, Глория совсем заморочила тебе голову. Политика – по–прежнему её любимый конек. День–деньской в доме только и разговоров, что о террористах, империалистах, инфляции и эмансипации. А если говорить серьезно, Исель, дела у нас тут совсем невеселые. Сегодня ухлопали Виньяра…

– Гло рассказывала о том, что произошло в Эль–Тигре… Рассказывала и о «Трех А». Об угрозах тебе.

Фрэнк беззаботно отмахнулся:

– Плевать я на них хотел.

Капитан задумчиво вертел между пальцами пустую рюмку.

– По–моему, вам с Глорией надо уезжать отсюда… – сказал он. – Неужели не найдешь себе журналистскую работу в другой стране?

– Работу и искать не требуется. Ко мне в редакцию приходил на днях Брайан Клуни, из Рейтера. Предлагал устроить в свое агентство. Есть вакантные корреспондентские должности в нескольких странах. В малоинтересных, правда, с профессиональной точки зрения. На Гаити, в Доминиканской Республике, в Гондурасе, на Ямайке.

– Я не очень в этом разбираюсь, но, на мой взгляд, лучше быть корреспондентом солидного агентства в любой глухомани, чем репортером крошечной газеты в такой бурлящей событиями столице, как Байрес.

– Это верно, – согласился Фрэнк, наполняя рюмки.

– В чем же загвоздка?

– Отъезд из Аргентины именно сейчас будет выглядеть так, словно я поддался на шантаж подонков из «Трех А», струсил, сбежал…

За ужином Исель Прьето, не вдаваясь в детали, сообщил друзьям о цели своего приезда в Буэнос–Айрес.

ГЛАВА VII

Он остановился у массивного, в стиле раннего ампира, здания с бронзовой доской у входа: «Клуб истинных друзей человека». Толкнул тяжелую – мореного дуба – дверь и оказался в полутемном просторном вестибюле, где солнечные лучи, притупленные и преломленные стеклами стрельчатых витражей, падали цветными пятнами на белый мраморный пол. Два черных чугунных рыцаря строго стерегли широкую лестницу, ведущую в бельэтаж, откуда слышался разноголосый лай. На лестничной площадке седой благообразный служитель, отвечая на вопрос О'Тула, с достоинством произнес: «Регистратура прямо по коридору, сеньор. Последняя комната направо».

На обитых голубым шелком стенах висели в золоченых рамах портреты чемпионов и рекордсменов, лауреатов многочисленных конкурсов и благотворительных базаров: болонок, пекинезов, тойтерьеров, пуделей, шпицев и замысловато причесанных собачонок неведомой породы.

В мягких креслах ожидали приема к врачу–ветеринару псы и их владельцы. Тучный, апоплексического вида господин держал в широких ладонях тонконогого пучеглазого уродца, такого крохотного, что его можно было бы носить в кармане. Высокомерная старушка жалостливо гладила маявшуюся от зубной боли кудлатую шавку с перевязанной мордочкой. Крутившийся у точеных ножек юной экстравагантной девицы красавчик пудель завистливо тявкал на портрет своего именитого собрата.

– Королевские доги? – презрение, смягченное привычным кокетством, прозвучало в голосе молодящейся дамы преклонных лет. – Мы их не регистрируем. У них свой клуб.

– А здесь?..

– Здесь комнатные собачки. Декоративных пород. Истинные друзья человека!

По адресу, полученному от регистраторши, О'Тул понесся на другой конец города, в клуб королевских догов «Голубая кровь».

Прозрачная полусфера из стекла и алюминия гигантским мыльным пузырем сверкала под солнцем. Вокруг раскинулся ухоженный изумрудный газон. Внутри, под куполом, соединенные эскалаторами, висели площадки, где среди благоухающих цветов и ажурных клеток с певчими птицами разместились различные службы клуба.

– Я корреспондент «Буэнос–Айрес дейли», – представился Фрэнк. – Собираюсь сделать серию репортажей о ваших подопечных. Самых знаменитых.

Ему вежливо протянули стопку рекламных проспектов и фолиант с родословными догов, зарегистрированных в Байресе.

Клички августейших кобелей и сук располагались в книге по алфавиту. О'Тул раскрыл увесистый фолиант на букве «Ч». Каждой псине отводилось по нескольку страниц, заполненных фотографиями и описаниями матримониальных связей родовитых предков вплоть до двадцатого колена.

С одной из цветных фотографий на репортера надменно оскалился дымчатый дог. «Чико – чемпион клуба «Голубая кровь» 1970, 1971, 1972, 1973 гг. Элита. Владелец – сеньор Бласко Крус», – прочел Фрэнк. Перед глазами встало жесткое лицо субъекта из «Трех А».

Уже на улице, из ближайшего бара, О'Тул позвонил в гостиницу «Эспланада»:

– Я выяснил, Исель, что требовалось. Теперь возьмемся за Леспер–Медока.

А с легкомысленным Жаком незадолго до приезда в Аргентину капитана Прьето приключилась история, о которой он не очень–то любил распространяться.

Однажды Жак и Люси отправились в ресторан «Ван Суй», принадлежащий богатому китайцу Го Дзяо–ци, чтобы отпраздновать там появление в «Плейбое» эссе под заголовком «Плевали мы на ваши могилы!». Корреспондент монреальской «Ля пресс», при всём своём гоноре и тщеславии, всю жизнь пробавлялся статейками в провинциальных изданиях франкоговорящей Канады. Поэтому публикация в широкочитаемом, пусть и полупорнографическом, американском журнале не могла не льстить болезненному самолюбию Леспер–Медока. В эссе он с симпатией живописал «подвиги» анархистов и нагромоздил целые горы натуралистических подробностей похищений, покушений и политических убийств, совершаемых ревнителями индивидуального террора.

Из–за бамбукового занавеса, разделявшего кухню и ресторанный зал, появился официант. Беспрерывно кланяясь, он выставил перед Жаком и Люси фарфоровые плошки с сычуанской капустой, рисом, креветками, трепангами, налил в стаканчики водку «мао–тай», пожелал приятного аппетита и удалился ныряющей походкой.

Когда дошла очередь до жасминового чая, подали два кантонских коржика, в которых, по древнему обычаю, были запечены бумажки, с предсказанием судьбы.

Люси надломила печенье, вытянула оттуда зеленый серпантин и, расправив его на скатерти, прочла вслух: «В любви обретешь ты счастье свое». Жак, хорошо знавший отнюдь не безгрешную супругу, нервно заерзал на стуле: «Глупости это всё!» – и разломил коржик, лежавший перед ним. На красной ленточке было выведено тушью: «Желаю вам десять тысяч лет жизни. Почитатель вашего таланта. Го Дзяо–ци».

– Странно… – протянул Леспер–Медок. – Это и не предсказание вовсе. – Потом – обрадованно: – Не иначе как ресторатор прочел моё эссе!.. Вот так, Люси, приходит всемирная известность.

То, что последовало затем, повергло сентиментального Жака в ещё большее изумление: вместе со счетом за обед официант приволок серебряное ведерко. Из него торчало запотевшее горлышко обложенной кубиками льда бутыли реймского «Мумма».

– Мы не заказывали, – оторопел Жак.

– Господин с того столика возле входа просил вас принять шампанское.

Из–за стола, на который указал китаец, привстал широкоплечий здоровяк неопределенных лет. Приветливо, как старому другу, помахал рукой.

Жак, в полной растерянности, привстал.

– Кто это? – шепотом поинтересовалась его жена.

– Понятия не имею… Может, вернуть ему бутылку?

– Да перестань! Я, между прочим, обожаю шампанское.

Официант терпеливо переминался с ноги на ногу.

– Открывайте! – отважился Леспер–Медок. К нему возвращалась обычная беспечность…

Человека, который обласкал своим вниманием корреспондента «Ля пресс», звали Дьосдадо. В семье лавочника Сумарраги он был тринадцатым ребенком. И единственным долгожданным мальчиком. Потому так и нарекли родители младенца – Богоданный. Родители втайне надеялись также, что благочестивое имя обеспечит их отпрыску защиту и покровительство Всемилостивейшего Творца. Увы, смолоду от судьбы ему выпадали лишь шишки да синяки, а накопленных денег и доли наследства, доставшейся по смерти отца, хватило лишь на то, чтобы открыть магазинчик готового дамского платья «Парижанка». Дела пошли довольно неплохо. Да и торговать нарядами – одно наслаждение! Можно вдоволь пялиться на симпатичных сеньорит. Перекинуться с ними шуткой, а то и условиться о свидании. Кое с кем из своих клиенток – из тех, кто посговорчивее, – Дьосдадо стал появляться в кино, на футболе, в ночных клубах. Развлечения кончились, когда худышка Луисита, шмыгая покрасневшим носом, сообщила, что ждет от него ребенка. Пришлось повести её к венцу, хотя и не о такой супруге мечталось. А тут ещё новая напасть – в одну ночь сгорела «Парижанка». Почти весь товар был попорчен огнем и пожарными. Немногое, что уцелело, Дьосдадо продал с лотка. Купил по случаю подержанный «форд» – заделался таксистом. Но несчастья его продолжались: как–то, возвращаясь из последнего рейса, спьяну – вместе с машиной–кормилицей – он свалился с моста в реку. Чудом остался жив. Спасибо ещё, что жена перед этим надоумила застраховать старую колымагу. Премию по страховке и небольшие сбережения Дьосдадо долго держал в банке в неприкосновенности, перебиваясь случайными заработками, пока не приглянулась ему самоходная баржа. Решил: «Займусь речным извозом. Прибыльно. Привольно». Подлатал посудину, подкрасил и любовно вывел на носу крупными буквами – «Луисита». Вот тогда–то Луисита и выкинула номер: сбежала с бродячим цирком – изображать дамочку, которую фокусник под ахи и охи доверчивых зрителей распиливает на части. Погоревал Дьосдадо, да делать нечего! – отвез сынишку, восьмилетнего Каликсто, к сестрам в Сан–Лоренсо, продал хибару и переселился на баржу, которая без малого шесть лет служила ему плавучим домом. Так и бродяжничал вверх и вниз по Паране. Возил всё что придется: пшеницу и гранитные плиты для надгробий, мочевину и славное «винотинто» в бочках. На стоянках всё охотнее прикладывался к бутылке. Людей сторонился. Из–под лохматых бровей угрюмо и недоверчиво посверкивал желтыми – в прожилках – белками глаз. Зарос бородищей. Пообносился. Одичал. Однажды его наняли, чтобы доставить какие–то ящики в Санта–Фе. Сопровождали груз немногословные парни – больше слушали, чем говорили. А Дьосдадо вдруг разболтался, хватив горячительного. С лютой злобой клял всё и вся, кричал, что дай ему волю, он бы навел порядок в этой проклятой стране… Прошел месяц, и его разыскал один из тех немногословных парней. Притащил выпивку. А после того как Дьосдадо, накачавшись, опять распалился, оборвал его: «Не ори – словами ничего не докажешь. Действовать надо», – и предложил вступить в ряды «Антикоммунистического Альянса Аргентины». «Ты, Сумаррага, уже помог нам один раз, – добавил он. – В ящиках, переправленных тобой в Санта–Фе, было оружие. Тогда мы малость недоплатили тебе. На, возьми за риск! И впредь твои услуги будут оплачиваться вдвое против обычной цены за фрахт». Речник согласился, польстившись на лихие деньги, в которых пригрезился ему отблеск долгожданной улыбки судьбы. Так Дьосдадо Сумаррага стал членом организации правых ультра и постепенно уверовал: во всех его прошлых бедах виноваты коммунисты, студенты и прочие вольнодумцы. Причем настолько укрепился в этой мысли, настолько рьяно исполнял свои обязанности, что был примечен и отмечен. Один из вожаков ААА приблизил его к себе и дал высокооплачиваемое место не то адъютанта, не то телохранителя. Теперь к Богоданному потекли денежки с двух сторон – от шефа и от «Луиситы», которую водил теперь по Паране нанятый им шкипер. Дьосдадо приоделся, соскреб щетину, стал завсегдатаем дорогих кабаков и кабаре.