Валерий Осипов – Поединок. Выпуск 4 (страница 21)

Вот и уборная мадемуазель Клодин д'Амбруаз – танцовщицы и певицы, звезды «Каса Ломы». Запах дорогих духов, пудры. Платье, брошенное на атласную козетку. Китайская ширма. На трельяже – металлическая коробка с гримом, кисточки.

Капитан Прьето уселся на кожаный пуф. Расстегнул ворот рубашки. Ослабил узел платка, повязанного на мускулистой загорелой шее. Расческой поправил и без того безукоризненно ровный пробор. В зеркале отражалась афиша нового шоу – с портретом его возлюбленной, снятой во весь рост.

– О–ля–ля! Какой приятный сюрприз! – Она вошла в комнату, шурша страусовыми перьями. – Ох и устала я… Пусти–ка меня к трельяжу.

Примостившись на подоконнике, Прьето смотрел, как Клодин аккуратно отклеила ресницы, легким похлопыванием пальцев покрыла лицо кремом, мягкой бумажной салфеткой стерла грим. На его глазах совершилось маленькое чудо – превращение роковой женщины–вамп в простое, трогательное существо. Такую он её и любил.

– Отвернись, дорогой, я переоденусь…

И через минуту:

– Будь добр, помоги застегнуть «молнию». Мерси! – Клодин озорно повернулась на каблуках и – очутилась в объятиях Иселя. Он нежно чмокнул её в нос:

– Ну, давай, собирайся! Бежим отсюда.

Когда машина Прьето отъехала от «Каса Ломы», девушка придвинулась к нему и, обняв за плечи, шепнула:

– Мы едем к тебе или ко мне?

– К тебе. У меня в холодильнике хоть шаром покати. А я ещё не ужинал, да и ты, наверное, проголодалась.

Авенида, на которой жила Клодин, проходила по самой границе с Зоной. Здесь кончался Сьюдад–де–Панама. И начинался Бальбоа–Хайтс – административный центр принадлежащей Соединенным Штатам территории канала. Шумная, оживленная в дневное время, торговая улица была в этот глухой предрассветный час совершенно безлюдна. В отдалении слышались тяжелые шаги патруля.

– Ты думаешь когда–нибудь перебраться в район поприятнее? – досадливо буркнул Исель, помогая девушке выйти из машины. – Неужели не надоело каждый день глядеть на эти звезды и полосы? – он кивнул в сторону подсвеченного прожекторами флага, развевавшегося на флагштоке по другую сторону границы.

– Во–первых, мои окна выходят во двор, – она достала из сумки ключи. – Во–вторых, меня привлекает не близость Бальбоа–Хайтс, а то, что квартиры тут подешевле: я ведь артистка кабаре, а не офицер Национальной гвардии, как некоторые мои приятели…

…Прьето лежал на спине, полуприкрыв глаза. Он был счастлив и зол. Зол на себя за то, что в тысячу первый раз не решился на разрыв с Клодин. Он смотрел, как ровно пульсирует нежная жилка на виске у девушки и думал: «Почему же она, такая честная от природы, такая прямая, щепетильная, согласилась работать в ЦРУ? Что могло заставить её пойти на это?» А вслух произнес:

– Давай позавтракаем, коли поужинать нам так и не довелось.

Прежде чем отправиться в департамент Хе–дос, капитан Прьето сделал крюк и заскочил домой, чтобы переодеться и захватить кое–какие бумаги, необходимые для предстоявшего отчета о поездке в Колон и Пуэрто–Армуэльес. Из–за этого опоздал на оперативное совещание к полковнику Монтехо.

Над длинным Т–образным столом висел синий сигарный дым.

Капитан попытался пристроиться с краю, но Бартоломео Монтехо, не прерывая выступления, поманил Иселя пальцем и указал на пустовавший стул слева от себя, где обычно важно восседал его заместитель – майор Николас Камарго.

–…и учитывая вышеизложенные обстоятельства, – чеканил начальник панамской контрразведки, – обезвреживание заговорщиков должно стать общей и наипервейшей задачей всех подразделений нашего департамента. Для отработки планов по взаимодействию со службами безопасности в Коста–Рике и Гондурасе туда сегодня отбыл майор Камарго… А теперь давайте послушаем нашего пунктуального капитана. – Он повернулся влево, сердито блеснув очками.

Исель невозмутимо встал (страшиться гнева начальства он отучился там, где к этому приучают, – ещё в сержантской школе), спокойно и четко доложил участникам оперативного совещания о результатах проведенного им расследования и мерах, принимаемых отделами Хе–дос на местах. В заключение сказал:

– Позволю себе привлечь внимание к вопросу о необходимости уяснения роли аргентинской ультраправой организации «Три А» в подготовке заговора против правительства нашей республики. Для этого кого–то из опытных сотрудников департамента следует незамедлительно послать в Буэнос–Айрес. – И обращаясь к полковнику: – У меня всё.

Бартоломео Монтехо довольно хмыкнул (ему импонировала подчеркнутая независимость норовистого, но толкового подчиненного), обвел взглядом присутствующих:

– Что думают господа по поводу предложения капитана Прьето?

Один из офицеров с сомнением протянул:

– Не вижу смысла в этой затее. По вашему же приказу, полковник, установлено самое тщательное наблюдение за всеми подозрительными иностранцами, прибывающими к нам в страну. Так что инструктора «Трех А» не прозеваем.

– Одно другому не мешает. Мне лично идея капитана нравится. Других мнений нет? Хорошо… Операцию, которой мы сейчас занимаемся, назовем «Дело о бананах». Совещание закончено. Спасибо, господа… А вы, Прьето, останьтесь.

Исель приготовился к разносу. А услышал:

– Придется ехать в Буэнос–Айрес, голубчик. Замысел ваш – вам и исполнять его. Кроме того, там у вас, кажется, есть друзья? Значит, будет на кого опереться.

– Так точно.

– К пятнадцати ноль–ноль представьте мне план действий. – И, не удержавшись, сварливо добавил: – А на совещания, капитан, извольте приходить вовремя..

На следующий день Исель Прьето вылетел в Аргентину.

ГЛАВА V

– Ну а если как на исповеди, ты и в самом деле ни о чем не жалеешь, Счастливчик? – Жак Леспер–Медок возлежал, словно римский патриций, на полосатом пушистом пледе и смотрел на Фрэнка остренько, вприщур.

Жак – друг Фрэнсиса О'Тула. Или, во всяком случае, старинный приятель. И всё же в его вопросе сквозило торжество. Торжество человека, который раньше отчаянно комплексовал, завидовал успеху и везучести своего коллеги и соотечественника–канадца, чьё журналистское имя было куда громче, чем у Леспер–Медока. Теперь Жак оказался несколькими ступенями выше на общественной лестнице, чем бедняга Счастливчик.

– Сожалею ли, что всё так получилось? Знаешь, люди ведь никогда не бывают настолько счастливы или несчастны, насколько это представляется им самим… – Фрэнк отозвался на вопрос Жака первым пришедшим на ум афоризмом. Высказывания, заимствованные у мудрецов прошлого, тем и хороши, что позволяют отмахнуться от собеседника, не ответив по существу.

– Паскаля цитируешь? – проявила образованность Люси. – Её безмятежно–глупое, красивое лицо, полускрытое широкими полями сомбреро, не выражало ничего. Ни единой мысли. Даже чужой. Люси и Глория в цветных бикини загорали подле своих мужей.

– Это не Паскаль, а Ларошфуко. Французский философ–острослов XVII века и, насколько мне известно, – усмехнулся Фрэнк, – дальний предок твоего супруга…

– Предок Жака? – изумилась Люси.

– Ну, как же, – заторопился Леспер–Медок, – право, что за память у тебя! Сколько можно рассказывать о тайной и трагической любви Франсуа де Ларошфуко к опальной герцогине де Шеврез!

– Господи! К тебе–то их роман какое имеет отношение? – продолжала неподдельно недоумевать Люси. О'Тул понял, что она впервые слышит фантастическую историю происхождения рода Леспер–Медоков. Генеалогическое древо коротышки Жака конечно же не имело герцогских ветвей и, скорей всего, было гладким, как телеграфный столб.

– Да что это мы, друзья, занялись моей скромной персоной?! Пошли лучше купаться, – засуетился Жак.

– Пошли. – Первой поднялась Глория и, оглянувшись на Фрэнка, посоветовала: – А ты лучше полежи. Пожарься на солнце. Ты же после гриппа, родной.

Никаким гриппом О'Тул не болел. Но его жена прекрасно знала, что с памятной октябрьской ночи прошлого года он не мог преодолеть в себе острую неприязнь к рекам. Будь то чилийская Мапочо или аргентинская Парана. Глория знала от него в подробностях, что произошло 11 октября 1973 года в Сантьяго Тогда на набережной он ждал резидента ЦРУ в Чили Дика Маккензи. И как только Фрэнку не пришло в голову, что это была ловушка? Поздний час. Тусклый свет редких фонарей. Безлюдье. Облокотившись о парапет, он курил, вновь и вновь повторяя про себя телеграмму, полученную от Гло из Панама–сити: «Долетела благополучно. Жду. Целую. Твоя Глория». Боли Фрэнк не почувствовал. Почти мгновенно – после удара ножом в спину – он потерял сознание. Почувствовал только – и навсегда запомнил – горький запах табака шершавой ладони, плотно зажавшей ему рот. («Удар был бы смертелен, если бы, на ваше счастье, лезвие не прошло буквально в миллиметре от аорты», – говорил позже доктор.) «Труп» О'Тула сбросили в реку. Фрэнк, придя в себя, превозмогая боль, собрал остатки сил, всю свою волю и вынырнул на поверхность – в едкий туман, клубившийся над стремниной…

С реки донесся веселый смех Глории. Она шлепала ладонями по воде – брызги летели Жаку в лицо. А тот хохотал и закрывался рукой. Люси, стоя на берегу, рассеянно отжимала намокшие темно–каштановые волосы и улыбалась чему–то своему.

Примерно в миле вверх по течению показалась стройная яхта, видимо только что отошедшая от причала. Она дополняла собой мирный, идиллический пейзаж Эль–Тигре – «аргентинской Венеции». Тем неожиданнее прозвучал громовой взрыв, разломивший надвое яхту и взметнувший в небо обломки. Место катастрофы окутал густой черный дым.