Валерий Осипов – Апрель (страница 9)

Но революционером Илья Николаевич, конечно, не был. Революционного народнического мировоззрения он не разделял. Больше того, высокое положение в губернской чиновнической иерархии заставляло его часто сдерживать свои настроения.

Отец был против террора. Он осуждал террор. Шесть лет назад, в восемьдесят первом году, когда в Симбирске узнали об убийстве Александра II, Илья Николаевич вернулся с панихиды по «убиенному злодеями» императору необычно взволнованный и расстроенный. Да ведь это было и понятно. Лучшие годы его жизни прошли при Александре II, царство которого было светлой полосой для отца.

Все царствование или только начало его?

Саша посмотрел на чадившую лампу, на расплывшуюся бесформенную тень решетки на одной, дальней, стене и на четкую и даже резкую на другой, ближней… Вот в чем дело. Отец не понял разницы между началом правления царя-освободителя, когда с именем Александра II связывались все надежды на крестьянскую реформу, на лучшее будущее страны, и последующими годами этого царствования, когда всем стало ясно, что реформа проведена в интересах крепостников, когда все поняли, что стали жертвами чудовищного обмана, что никакого лучшего будущего не наступит, что надежды получить освобождение от гнета помещиков из рук первого помещика России — пустая, детская, нереальная, несбыточная иллюзия.

Вот тогда-то и возникла идея цареубийства. Вот тогда-то и стала сама личность царя символом гигантского, общенационального обмана. И выстрел Каракозова — кстати, ученика Ильи Николаевича по пензенскому дворянскому институту — прозвучал первой реакцией обманутой России.

Понимал ли отец это различие в царствовании Александра II? Наверное, нет. А если и понимал, то, обремененный большой семьей, не мог позволить себе выражать это понимание внешне, так как на первом месте всегда были заботы о семье и невеселые думы о своем, совсем не блестящем здоровье.

Вполне вероятно, что в конце своей жизни отец вплотную подошел к пониманию этого различия. Реакция, наступившая после убийства Александра II, для отца выражалась прежде всего в том, что созданные им народные школы начали постепенно закрываться. Отцу отказали в просьбе оставить его на службе по истечении необходимого срока выслуги лет. Этот отказ и был свидетельством наступления реакции на его непосредственное детище — народные училища.

Деятели типа Ульянова, потребность в которых была так велика в начале шестидесятых годов, теперь, в восьмидесятые годы, перестали быть нужны. На ниве просвещения стали необходимы не просветители, а мракобесы и ретрограды.

Да, реформа шестьдесят первого года была проведена хитро. Формально страна освобождалась от крепостничества, но остатки феодального рабства по-прежнему заглушили повсеместно новые веяния, тормозя движение государства вперед. Нужно было очень сильное общественное движение, которое обратило бы внимание на это противоречие. Нужна была организация людей, которая своими действиями напомнила бы о нерешенности всех коренных вопросов русской жизни.

Таким движением стало народничество. Такой организацией — «Народная воля». Такими действиями стали террористические акты — убийства царя и его наиболее' преданных сатрапов.

Организация, которая убила Александра II, была разгромлена. Реакция после этого события стала еще сильнее. Были взяты назад все демократические уступки обществу… Следовательно, террор не нужен? Убитых тиранов заменяют новые, еще более жестокие и озлобленные; лучших людей, революционеров, арестовывают и казнят, а общественное устройство страны остается неизменным…

Итак, террор бесполезен?

Нет, террор необходим!

Нужно непрерывно напоминать правительству, что искры протеста и революции не затухают, что в передовом обществе постоянно живет готовность к взрыву, к активному выступлению…

И вот они выступили — он, Александр Ульянов, и его товарищи по организации. Они решили повторить то, что сделали в свое время Желябов, Перовская, Гриневицкий, Кибальчич…

Повторить, только повторить…

Они выступили, и вот теперь он, Александр Ульянов, студент Петербургского университета, сын действительного статского советника, находится за решеткой Петропавловской крепости.

Да, папа не пережил бы этого ареста. Это убило бы его…

Отец умер в прошлом году, а он, родной сын, даже не был на его похоронах. Кто-то из знакомых сказал, что это плохая примета. Память родителей священна…

Но ведь это же мистика, бред. Нет никакой логической связи между смертью отца и его собственным арестом. И эти покаянные мысли о нарушенном долге, о неминуемом, обязательном наказании — минутная слабость, фальшивая нота. Надо взять себя в руки. Еще ничего не известно. Все может оказаться просто недоразумением. Надо успокоиться. Прийти в себя.

Он снова посмотрел на чадившую лампу и вдруг почувствовал, как по его щеке сбежала и остановилась на губах неожиданная слеза.

Сдерживая с трудом внезапно возникшую резь в глазах, он удивленно дотронулся кончиком языка до соленой капли воды на губе, вытер ее пальцем, но в ту же секунду еще одна слеза, а потом еще, и еще, и еще, и еще, и еще покатились по его щекам, и он уже больше не останавливал их кончиком языка и не вытирал пальцем руки. Вместе с внезапно хлынувшими слезами в его мысли пришло отчетливое, как маленькая решетчатая тень на ближней к лампе стене, осознание своего положения, и он ясно и точно понял: его прежняя жизнь — университет, лекции, занятия в лаборатории, опыты, товарищи-однокурсники, профессора, и летние поездки домой на Волгу, и младшие братья и сестры, и мама, и няня Варвара Григорьевна, и товарищи по гимназии, съезжавшиеся каждый год на каникулы к родителям, — все это кончилось теперь для него навсегда, все это было позади, в прошлом, а впереди лежала новая полоса жизни, может быть, очень короткая, и в конце ее — физическое исчезновение, а может быть, бесконечно долгая, мучительная, беспросветная, и ему надо было теперь быть одинаково готовым и к одному, и к другому варианту этой своей новой и неизбежной жизни.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Фамилия?

— Ульянов.

— Имя?

— Александр.

— Отчество?

— Ильич.

— Лет от роду?

— Двадцать.

— Точнее.

— Двадцать лет и одиннадцать месяцев.

— Вероисповедание?

— Православное.

— Народность?

— Русский.

— Происхождение?

— Сын действительного статского советника.

— Ай-ай-яй, господин Ульянов! Папенька ваш, можно сказать, генерал, хотя и штатский, а вы?.. Нехорошо-с!

— Потрудитесь, господин ротмистр, задавать вопросы по существу дела.

— Нехорошо-с, нехорошо-с. Ну что ж, пойдем дальше. Ваше звание?

— Дворянин.

— В каком колене?

— Дворянское звание было пожаловано моему отцу за заслуги по министерству народного просвещения.

— Место рождения?

— Нижний Новгород.

— Время рождения?

— 31 марта 1866 года.

— Адрес?

— Где?

— В Петербурге.

— Александровский проспект, дом № 21, вторая квартира.

— Ваши занятия?

— Слушал лекции в университете.

— Точнее.

— Студент четвертого курса Петербургского университета.

— Факультет?

— Естественный.

— Какими располагаете средствами к жизни?

— Средства к жизни получаю от матери.

— Кто мать? Имущественный ценз?

— Домовладелица.

— Доход от дома?

— Не знаю.