Валерий Осипов – Апрель (страница 5)
Он улыбнулся. На этот раз искренне и естественно. Ночная тишина над городом, освобожденная от обычных дневных шумов и звуков, приносила издалека бой башенных часов. Кончался последний день зимы 1887 года.
Петербург. Полночь.
Двенадцать башенных ударов, глубоких и глухих, ширясь, плывут над городом.
Бам-м… Бам-ммм… Бам-м… Бам-м… Бам-м…
Первое марта — первый день весны, роковой для династии Романовых день. Ровно шесть лет назад бомбой народовольца Гриневицкого был убит император Александр II.
Бам-м… Бам-м… Бам-м… Бам-м… Бам-м… Бам-м…
Первые минуты, самые первые минуты первого дня новой весны.
Спит каменный город.
Спит Невский проспект.
Спит Исаакий.
Спит шпиль Петропавловской крепости.
Спит Адмиралтейская игла.
Спит Зимний.
Спит Аничков дворец. Под цветистым, расшитым восточными узорами балдахином почивает Александр Александрович Романов — самодержец всея Руси. Спит за стеной в соседней комнате дочь датского короля Христиана IX принцесса Дагмар (матушка-императрица государыня Мария Федоровна).
Они спят, августейшие персоны, даже не подозревая, какое испытание приготовила им судьба на следующий день.
Бам-м… Бам-м… Бам-м…
Спят «сфотографированные» в своих квартирах участники завтрашнего покушения.
Спят в подъездах домов напротив сыскные. Спят по-лошадиному — стоя: один глаз спит, другой наблюдает за подъездом, в который вошел с вечера необходимый человечишко.
Спят участники покушения.
Спит Пахом Андреюшкин. Много ли нужно человеку в двадцать один год? События минувшего дня позади, спасительный молодой сон освободил мысли от сомнений и тревожных ожиданий. Неудачи двух первых дней ослабили волнение, уменьшили (хотя бы в сознании) опасность предстоящей акции.
Спит Василий Генералов. Он еще моложе Андреюшкина. Ему ровно двадцать лет. Несколько часов назад он знал, что, уничтожив царя, он может уйти из жизни и сам. Всего лишь несколько часов назад… Но сейчас он спит.
И не спит, может быть, только один Василий Осипанов. Он старше всех. Ему двадцать шесть. Яснее, чем Генералов и Андреюшкин, понимает он, что они все трое уже обречены. Даже если они не погибнут от взрыва бомб, им все равно не уйти с места покушения. Толпа, зеваки помогут полиции. Схватят тут же. Как схватили когда-то сразу же на месте всех трех, кто поднимал руку на царя, — Каракозова, Соловьева, Рысакова. И тогда конец один — суд, виселица.
Бам-м… Бам-м… Бам-м… Бам-м…
Спит каменный город.
Спят улицы и площади.
Дворцы и храмы.
Колоннады и парапеты.
Стройно вырисовываются на фоне светлого северного ночного неба строгие силуэты ростральных колонн.
Чернеют, горбатятся на Неве неясные очертания пароходов и барж.
Пустынны, безлюдны набережные. Неподвижны солдатские шеренги домов вдоль каналов. Перевернутые отражения зданий беззвучно падают в оцепенелые воды.
И только неуемный Медный всадник в неслышном грохоте копыт все продолжает и продолжает свою неутомимую погоню — бесконечный, упорный державный аллюр над Невой.
Только бронзовый ангел-хранитель благословляет с высоты Александрийского столпа своим миротворящим крестом сон и покой города.
Бронзовый ангел-хранитель бодрствует неусыпно и круглосуточно над Дворцовой площадью.
Живые хранители августейшего рода Романовых пока еще спят в эту первую весеннюю ночь 1887 года.
Спит министр внутренних дел граф Дмитрий Толстой.
Спит директор департамента полиции Дурново.
Спит шеф корпуса жандармов Дрентельн.
Спит петербургский градоначальник генерал-лейтенант Грессер.
Они спят, все четверо, даже не догадываясь, какая хлопотливая, беспокойная и неприятная жизнь начнется у них всего через несколько часов.
Бам-м… Бам-м… Бам-м… Бам-м… Бам-м…
В доме № 21 по Александровскому проспекту стоит у окна молодой человек с бледным, худым продолговатым лицом. Он так и не заснул в эту ночь на первое марта. Ложился, вставал, снова ложился, снова вставал…
Сосредоточенно-невидящим взглядом смотрит он на пустынную улицу. Под глазами у него темные круги. Болезненно обтянута кожа на скулах. В уголках рта — две ранние горькие складки.
Александр Ульянов не спит вот уже несколько ночей.
Он ни разу не выходил с динамитными снарядами к решеткам Аничкова дворца.
Но он имеет самое прямое отношение к предстоящему нападению на Александра III. В его руках сосредоточены все нити покушения.
Бам-м… Бам-м… Итак, все готово, все мосты сожжены. Фигуры расставлены. Пора начинать партию. Бам-м… Бам-м… Что-то будет? Что-то будет? Бам-м… Царь должен умереть сегодня. Непременно! Бам-м-м-м…
ГЛАВА ВТОРАЯ
Петербург.
1 марта 1887 года.
Утро.
Первый день весны. Воскресенье.
Выходит из дома, находящегося под неусыпным наблюдением полиции, с замаскированным под книгу динамитным снарядом студент университета Василий Осипанов. Невыспавшиеся, проторчавшие всю ночь под окнами филеры тайно отправляются за ним. Они еще ничего не знают о намерениях Осипанова. Но тем не менее им приказано караулить каждый его шаг.
Энергичной, упругой молодой походкой почти бежит по улице вприпрыжку отдохнувший, выспавшийся Пахом Андреюшкин. Его бомба небрежно завернута в бумагу. Сыскные, в основном все подряд ревматики из-за многих часов, проведенных на промозглых, слякотных петербургских улицах, еле поспевают за быстроногим Пахомом.
От угла к углу, от перекрестка к перекрестку неотступно «ведут» агенты Василия Генералова. И о нем они еще не знают ничего. Ни про снаряд, невинно перевязанный розовой ленточкой. Ни про отравленные пули, которыми заряжен лежащий во внутреннем кармане пальто револьвер.
Это приметы петербургской весны 1887 года.
Три революционера, сходящиеся с разных сторон к Аничкову дворцу. И полтора десятка сыскных, воровато и торопливо спешащих за ними.
В десять часов на Невском проспекте в районе Аничкова дворца все уже в сборе: и участники покушения, и полиция. Сыскных сегодня заметно прибавилось: высокий жандармский чин, вчера еще принимавший доклады о результатах наблюдения за Андреюшкиным и его связями у себя в кабинете на Пантелеймоновской, сегодня пожелал находиться уже в непосредственной близости от места скопления подозрительных лиц. Теперь он сидел в ближайшем от дворца участке, в двух шагах от угла Невского и Фонтанки. Каждые десять минут ротмистру докладывали о поведении наблюдаемых. Жандарму определенно не понравилось, что студенты собрались сегодня так рано. И по его приказу из охранного отделения было вызвано еще несколько секретных чинов.
А участники боевой группы все еще не чувствуют на себе полицейских глаз. Они молоды и неискушенны. Их жизненный опыт невелик. Им кажется, что все, что происходит вокруг, происходит так, как того хочется им самим, в точном соответствии с их намерениями и желаниями. И только один Осипанов, по свойственной его натуре повышенной осторожности, интуитивно ощущает, что около Аничкова произошли какие-то изменения, но какие — понять еще не может. Впрочем, сегодня все должно решиться. Царь умрет. И не все ли равно, что тут переменилось возле дворца. Лишь бы не успели схватить за руку, когда нужно будет бросать бомбу.
А на тротуарах Невского кипит суматошная бурливая воскресная жизнь. Прекрасная погода, ярко светит солнце, и, кажется, все петербургские щеголи и щеголихи торопятся доказать друг другу, что последние дни зимы они провели не зря: огромное множество новых весенних нарядов, особенно женских, делают Невский похожим на гигантскую оранжерею, на грандиозную выставку цветов, которые мало того, что красивы, но еще и непрерывно движутся по обеим сторонам проспекта, издавая сдержанный элегантный шум.
И в этой красивой, по-весеннему оживленной праздничной толпе, благоухающей ароматами всех парфюмерных фирм Парижа, доигрываются последние акты трагедии, участники которой вот уже несколько дней подряд выходят на сцену и все никак не могут сыграть свои роли до конца.
Идет двойная охота. Люди охотятся на людей.
Одни делают это из высоких побуждений. Другие просто служат по сыскному делу. Их цель другая: как сами они изъясняются между собой — «пасти скотину, пока траву щиплет; как только начнет взбрыкивать, тут ее и в закут».
В половине десятого ротмистру докладывают: Осипанов подошел к Андреюшкину, спросил прикурить, что-то шепнул.
Жандарм нервничает. Он принимает решение: идти на Невский самому. Для этого нужно переодеться в штатское платье… Ротмистр переодевается и отдает распоряжение: во все прилегающие к углу Невского и Фонтанки переулки — извозчиков. Закрыть на Невском напротив Аничкова на полтора-два часа какую-нибудь небольшую лавчонку, из которой он сам лично будет руководить наблюдением (лавка должна иметь второй вход из соседнего помещения).
Шумит, пенится воскресный Невский проспект в первый день весны. Проносятся экипажи, сани, легкие коляски. Плывут мимо магазинных витрин, отражаясь в них (и от этого тротуары кажутся еще шире) сотни самых разнообразных людей: чиновники, офицеры, дамы всех возрастов и сословий, гувернеры и бонны со своими воспитанниками, деловые люди, юнкера, гардемарины, флотские чины, дипломаты, торговые люди, отпущенные на прогулку лакеи и горничные, иностранцы.