Валерий Осипов – Апрель (страница 4)
Хозяйка поставила лампу на стол, пристально взглянула на квартиранта. Из полумрака комнаты чужими, незнакомыми глазами, сумрачно, напряженно, исподлобья смотрел на нее молодой ее жилец, которому в эту минуту можно было бы дать не двадцать лет, как это было на самом деле, а все сорок.
— Что с вами, Саша? Вы нездоровы? — тихо спросила хозяйка.
Он поднял голову с ладоней, опустил руки.
— Нет, я здоров.
— У вас что-нибудь случилось?
— Ничего не случилось.
— Вы какой-то странный сегодня, сидите один, в темноте. И вообще в последнее время я стала замечать перемену в вашей жизни. К вам перестали ходить товарищи…
— Нужно заниматься, три месяца осталось до окончания курса.
— Может быть, у вас какие-нибудь неприятности?
— Нет, нет, что вы! Какие у меня могут быть неприятности? Просто задумался… — Он поднялся со стула, заставил себя улыбнуться. — Нужно спать идти, завтра вставать рано…
Улыбка вышла неискренняя, деревянная, но хозяйка, кажется, успокоилась. Она взяла лампу, наклонила голову, прощаясь, и вышла.
Он вернулся в маленькую комнату и сразу лег на кровать лицом к стенке. Нужно взять себя в руки, нужно успокоиться! Все стали замечать, что с ним что-то происходит. Это плохо. Это очень плохо. Нужно перестать думать о покушении. Как будто ничего нет и не будет.
Нужно заснуть… Дышать глубже… Дышать спокойно и ровно. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать…
Сон не шел. Мысли путались, прыгали, перескакивали с пятого на десятое, всплывали отрывки недавних событий, наползали друг на друга неясные видения, туманные картины, тянулись к горизонту темные силуэты зданий, высились над ними зубчатые башни, крепостные стены красного кирпича, вспыхивали на солнце и падали вниз готические шпили…
…Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать, двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, тридцать один, тридцать два…
…Осень. Пылает закат в далеких перспективах Васильевского острова. Багровым светом озарены баржи с дровами и рыбачьи лодки на лилово-черной воде… Желтые листья шуршат на глянцевой, гладкой брусчатке мостовой, ветер гонит их вдоль прямого пепельно-пустынного проспекта… Беззвучным латунным пожаром горят окна домов… Брови горбатых мостов удивленно подняты над берегами каналов, опущены вниз ресницы деревьев.
…Тридцать три, тридцать четыре, тридцать пять… сорок… сорок шесть…
Серый холодный многоводный простор Невы… Вереницы фонарей, зажженных еще до темноты вдоль голубых линий туманных набережных… Скорлупки лодок в металлически посверкивающих волнах… Чопорные колоннады невеселых дворцов… Солдатская готика церквей… Неуютные громады зданий…
…Сорок семь, сорок восемь… пятьдесят… пятьдесят четыре… шестьдесят три…
Мчится наискосок через Дворцовую площадь, сорвавшись с гранитной скалы, безмолвный медный император с остекленевшим навечно взглядом беспощадно выпученных глаз… Бросается к проезжающим каретам мертвый чиновник, хватает перепуганных тайных советников за лацканы шинелей, силясь поведать что-то, объяснить, рассказать… Бежит от дома старухи ростовщицы, спрятав на груди окровавленный топор, студент Раскольников… Бьется в рыданиях девочка-проститутка Соня Мармеладова…
…Шестьдесят девять… семьдесят один… семьдесят пять… восемьдесят…
Призраки, призраки, призраки витают над Петербургом… Августейший сын душит венценосного отца… Царствующая императрица лишает жизни мужа-императора… Судьбы огромной страны, многомиллионного народа решаются временщиками и фаворитами — какие еще чувства, кроме презрения, можно питать к потомку рода Романовых, ныне здравствующему императору Александру III? Какой еще участи, кроме немедленного физического уничтожения, можно желать этому мстительному наследнику коронованных уголовников, превратившему общественную жизнь страны в сплошное сведение счетов с интеллигенцией (поголовно виноватой, по его мнению, в убийстве его отца), ненавидящему из-за своей полуграмотности и необразованности всякое просвещение и всякую науку.
…Девяносто четыре… девяносто семь… сто два… сто шесть… сто одиннадцать…
Нет, сон положительно не шел. И счетом невозможно было успокоить нервы, до предела взвинченные ожиданием известий об убийстве царя. Никакими искусственными средствами нельзя было унять возбуждение мыслей и чувств.
Он встал с кровати, подошел к окну. Мрак ночи давил на крыши, глазницы домов были темны и безжизненны, и только иногда то там, то здесь зажигались на мгновение несколько окон и тут же гасли, и это делало ночной город похожим на придавленное к земле, огромное умирающее животное, которое все еще силится жить, но воздуха ему уже не хватает, оно дышит все натужнее, все безнадежнее, и вот уже слышен предсмертный хрип…
Да, воздух над этим городом смертельно отравлен испарениями подлости, продажности, жестокости, рабства… Воздух над этим городом пронизан проклятиями миллионов русских людей, вынужденных своим трудом содержать всех этих паразитирующих аристократов во главе с династией, которые не приносят никакой практической пользы, а напротив, всеми силами,
Паразитирующая верхушка русского общества во главе с династией и царем не создает ничего полезного, ничего необходимого для народа — ни знаний, ни организующего начала, ни материального продукта, а живет только наслаждениями, праздностью, удовольствиями, сладострастием, кутежами, пресыщенными страстями, интригами, казнокрадством, спекуляцией, коррупцией.
Мишура бессмысленных парадов и балов, призрачный маскарад придворной и светской жизни, зелень карточных столов, миллионные проигрыши, ночные попойки великих князей — племянников, братьев, кузенов Александра III, реки шампанского, продажные женщины, дома терпимости — вот что такое Петербург.
И в этот город, в это гнездо пороков и общественных язв так стремился он когда-то из своего любимого, светлого, яблоневого Симбирска! Зачем? Ведь даже то, к чему так рвалась душа — университет, наука, знания, — даже это с каждым днем становится все более и более недоступным, невозможным и нестерпимым. Университетская жизнь до предела сжата чугунными челюстями нового, почти арестантского университетского устава. День ото дня она, эта некогда вольная, демократическая университетская жизнь — земля обетованная после девяти лет гимназической зубрежки, — все сильнее выхолащивается и обесцвечивается бесконечными чиновничьими инструкциями Министерства народного просвещения. Лучшие профессора увольняются из университетов за прогрессивные взгляды, за нежелание раболепствовать перед ничтожным самодержцем.
Это не может, не должно так продолжаться. Нормальный человек не имеет права терпеть такую жизнь. Это позор — безропотно сносить издевательства над естественным стремлением человека к прогрессу… Стыдно жить, не делая никакой попытки изменить существующий порядок!
И если царь — главное олицетворение незыблемости этих порядков, царя необходимо убрать. Конечно, сам Александр III — всего лишь муляж, символ, но нужно с чего-то начинать, с чего-то яркого и громкого. Нужно показать — революция продолжается, в России есть революционеры, есть люди, которые думают о завтрашнем дне родины.
И пусть не удалось убийством Александра II всколыхнуть Россию. На смену Желябову, Перовской и Кибальчичу пришла их группа. И если им завтра удастся убить Александра III, то, может быть, Россия, пораженная убийством двух царей подряд, сбросит с себя мертвое оцепенение, проснется от зимней спячки и выразит желание устроить свою жизнь по-новому.
А если Александр III будет убит, но всеобщее пробуждение не наступит? Ну что ж, наше дело не пропадет. Нет, не пропадет! Пусть это второе цареубийство бросит новый луч света в темное царство русской жизни. И если нам суждено погибнуть на эшафоте, как желябовцам, за нас отомстят! Революция будет продолжаться! Наши жизни станут тем мостом, который свяжет сегодняшний день с завтрашней революционной борьбой…
А может быть, только в этом и есть задача нашего поколения? Не дать потухнуть искре революционного пожара? Ценой своих жизней возбудить в следующем поколении революционеров жажду действия, желание отомстить за нас? Может быть, только это?
Нет, нет, нет! Не только это! Если Александр III завтра будет убит, Россия всколыхнется! Не может не всколыхнуться! Народ выскажет свое желание жить по-новому. Не сможет не высказать.
…Он прижался лбом к холодному стеклу окна. Сердце билось взволнованно, сильно… Бам-м… Бам-м… Бам-м…
Что это? Так громко бьется сердце? Он нахмурил брови, прислушался… Бам-м… Бам-м… Бам-м…