Валерий Николаев – Трансатлантический @ роман, или Любовь на удалёнке (страница 18)

Чем Америка поистине великая страна – так это тем, что тут все выносится на свет Божий, все обсуждается, люди с детства приучены говорить, что они думают, и не боятся, что их за это накажут. Последнее мне написал один студент (южный кореец, кстати, по происхождению), когда я попросила ответить на парадоксальный, казалось бы, вопрос, есть ли свобода слова в Америке. Почти все написали: есть. Почти все сослались на первую поправку к конституции, запрещающую правительству ограничивать свободу слова. И почти все углубились в реальную ситуацию, когда людьми и мнениями манипулируют. Весь мир на этом построен. Но как манипулируют на нашей с тобой родине – американцам не снилось.

Только маленькие новости радуют меня, вроде звонка Абдрашитова или звонка Шкляревского. Большие вести с Родины – удручающие. Не могу забыть Наташиной фразы, когда она позвонила: Манежа больше нет.

Береги себя.

Целую.

14 марта

Милый, у меня дежа вю – все это уже было: я на даче и за спиной щелкает соловей.

Но я в Америке, а не на даче никакой, и он щелкает здесь!

Обходила в полдень свои владенья, смотрела, что случилось в близлежащих окрестностях за десять дней, что меня не было. Последний раз в Иллинойсе тряслась от холодного ветра с дождем, в куртке, ботинках и теплом шарфе, и так же было в Мэне, – а сегодня ходила в джинсах и рубашке. Зазеленела трава, в траве засинели фиалки, забелели и закраснели (!) нарциссы, гиацинты, тюльпаны, маки, садовые ромашки (полевых, не садовых, не специально высаженных цветов тут нет), на молодых деревцах и на кустах лопнули почки, некоторые сплошь покрылись мелкими желтыми цветочками, и эта яркая желтизна так и сияет, старые деревья пока не поддаются, но, думаю, дело дней.

Мы прилетели позавчера, 27 марта. Дорога долгая: из Бангора самолетом в Детройт, из Детройта в Индианаполис, из Индианаполиса в Урбану машиной, которую оставляли на стоянке. Из дома (Наташиного) выехали в два с чем-то дня, а в дом (наш) вошли в половине одиннадцатого вечера. Между Индианаполисом и Урбаной примерно столько же, сколько между Урбаной и Чикаго, то есть около 150 миль, но Даша – ас, мы доехали почти за два часа. Вчера не могла сесть за письмо – были неотложные дела. Даша ходила фотографировать дождь, а я сидела за компьютером. Утром мы с тобой поговорили по телефону, а днем случайно поймала по ТВ канал, где передаются новостные программы разных стран (специально для университетов, где изучают языки), и напала на Вести. Услышала, что у вас в начале апреля будут морозы до минус 15 по ночам. Но ты ведь собираешься в Турцию. Будь осторожен: там теперь не только взрывают, но еще и грабят русских, нанося им тяжелые увечья.

Теперь читай про наше путешествие.

Когда подлетали к Бангору, смотрела в иллюминатор: снега, посреди них неясные рыжевато-коричневые пятна (потом поняла, что это участки сухого травостоя), озера, многие под снегом, и кусок океана, то есть залива. Об одних и тех же вещах можно судить – и чувствовать их – прямо противоположным образом. Еще в Детройте, когда шли на пересадку и пришлось одолевать длинный тоннель, где играла музыка типа японской и стены и потолок переливались фиолетово-зеленой подсветкой, это произвело на меня дико депрессивное впечатление: словно под водой и никогда не выбраться к свету. И когда нас встретила подруга Наташи и мы ехали из аэропорта по каким-то почти сельским улицам среди почти сельских домов – депрессия только усиливалась. Она достигла высокого уровня при подъеме по лестнице на третий этаж, где обнаружилось странное помещение с нависающими низкими потолками. Хорошо, что Наташа была в своем университете. Оставила нам записку, салат из лобстера в холодильнике, велела поесть и отдыхать. Я уснула, а до этого молилась, чтобы проклятое депрессивное отчаяние (и немедленно возникшее чувство глобальной вины за все) ушло. И можешь представить, когда проснулась – оно ушло. И Наташу я встретила уже радостно. И все стало нравиться. И дом, и местность, а особенно Наташино самостояние.

Приехав, оба наши чемодана оставили на улице, Даша сказала: ничего с ними не сделается. И действительно, не сделалось. По очереди она втащила их наверх. Но это еще цветочки. На следующий день (в пятницу 19 марта) отправились в магазин, где я купила Юнне рубашку в подарок, побывали еще в разных местах, а, вернувшись домой, рубашки не обнаружила. Сильно расстроилась, поскольку давно выбирала подарок, ничего не нравилось, а эта рубашка понравилась. Наташа спокойно сказала: поедем в магазин и поговорим там. Я говорю: но это не их, а наша проблема, они ничем нам не помогут. Наташа говорит: а вот это как раз их проблема, не решай за них. Миновало часа три. Едва мы вошли в магазин, и Наташа произнесла первые слова, как продавщица оглянулась на полку, а я проследила ее взгляд и увидела нашу рубашку. Я воскликнула: вот она! И нам ее тут же выдали. Ни документов, ни чека, ничего не спросили. Оказалось, рубашка выпала из пакета на стоянке машин, кто-то увидел, понял, что потеряна, и отнес в магазин. Ничего себе порядки, да? Мне эта рубашкина история очень понравилась. Долго на эту тему ласково шутили.

В субботу 20 марта поехали на океан. Конечно, на залив. Городок называется Бар-Харбор и стоит, по существу, на острове. Когда подъезжали к пирсу, я узнала картинку, которую видела с самолета, решив тогда, что это какое-то судно. А на самом деле не судно, а пакгаузы. Мне никто не поверил, что я увидела с такой высоты, а я, правда, видела. Мы гуляли по городку, ели мороженое, был, как водится, сильный ветер и сиятельное солнце: дрожание от холода на солнце – мой специалитет.

Накануне ужинали с Кэтрин в итальянском ресторане. Кэтрин принадлежит к сливкам бангорского общества. Ее отец заведовал рекламным отделом известной фирмы Kellog’s и, видимо, оставил неплохое наследство. У нее пять домов, один из которых на севере, туда приглашаются особо изысканные гости. Наташа входит в их число. Через несколько дней Кэтрин пригласила нас к себе в бангорский дом и устроила простой и изысканный ужин. Она купила этот дом несколько лет назад, а построен он в 1854 году. Скрипит, пол кривой, но очень уютный и архитектурно внутри интересный. Она живет одна, профессор, однако уже не преподает, издает свой журнал, ходит на севере на лыжах и занимается феминистскими проблемами. Она спокойно рассказала, что через восемь или девять лет брака обнаружила, что ее муж – гей, чего ни она, ни он сам не знали. Она заметила какие-то странности, но не могла понять, в чем дело. Вы страдали, спросила я. Да, это было больно, ответила она.

Мы ужинали еще с несколькими Наташиными друзьями, а также сами по себе, посетив целый ряд заведений, а именно: мексиканское, индийское, греческое и вновь итальянское. Я устала от этого изобилия еды как времяпрепровождения. Но Наташа старалась. В основном я сидела с загадочной улыбкой Джоконды и жевала, но иногда на меня нападал приступ общения, и я ввязывалась в их американские беседы, как в войну: авось победим (но сначала поедим).

Последний вечер запомнился очередным лобстером в очень вкусной печеной булочке. А первый – посещением спектакля Арт, поставленного местной театральной труппой, в названии которой есть имя местной реки Penobscot. Пьеса Арт очень удачная, идет по всему миру и шла в Москве, мы с тобой ее видели. Она мне понравилась и в Москве, и в Бангоре. Мы нарядились, но в зале было, как в кино, некоторые даже курток не снимали, не говоря уж о кроссовках. Весна грозилась вот-вот разразиться и в суровом Бангоре, и мы отправились в театр с весенним настроением. Хотя вру: головная боль уже была симптомом непогоды. А когда представление закончилось, и мы вышли на улицу, то нашли нашу машину погребенной под толстым слоем снега, как и все другие. Моя дрожь меня не покинула.

Утром я увидела соседскую девочку, которая разбегалась, бросалась в снег и лежала ничком, раскинув руки. Я подумала, не больна ли. Но Наташа объяснила, что эта такая игра, она называется делать ангелов, и Даша тоже так бегала и ложилась в снег.

Я была в университете, где Наташа читала лекцию. Университет маленький, в нем 10 тысяч студентов, в то время как в Иллинойсе 30. Наташа очень хорошо держится, спокойна, естественна, ходит среди студентов, задает им вопросы, улыбается, и, хотя выглядит как студентка, самая что ни на есть профессор. Ее любимая присказка: я профессор, а вы дураки. Потом мы с Дашей сидели у нее на семинаре. Он длился три часа, и тут уж я не выдержала и ушла в ее кабинет читать Набокова, а Даша осталась.

В последний день я придумала фразу, которую непременно решила сказать, а случая не выдавалось. Давайте, девочки, постараемся извлечь максимум счастья из того, что мы есть друг у друга, а все остальное по сравнению с этим – сущие пустяки, хотела я сказать. Ни дома, ни по дороге в машине не получилось, а в аэропорту вдруг получилось.

Там было много загорелых военных в полевой форме цвета пустыни – это вернулись солдаты из Ирака, а также солдатки (или офицеры и офицерки). Наташа узнала, что отсюда их переправят в Аризону. Бангор – граница. На аэродроме, помимо гражданских, стоят военные самолеты. Прилетевших встречала небольшая группа, видно, местных активистов, в основном старики и старушки, они хлопали военным, а те пожимали им руки. Потом одни бросились к телефонам-автоматам, другие вытащили мобильники и принялись говорить с близкими, третьи наводнили rest rooms. Я тоже пошла в rest room, вернулась, поглядела на солдат, которым повезло вернуться, и сказала.