Валерий Михайловский – На тонкой ниточке луна… (страница 3)

Любой человек мог бы растеряться, оказавшись среди бескрайней тундры, среди такой кромешной тьмы, когда вокруг не видно ни зги, когда сердце больно замирает от мысли, что все кончено. Но Мыртя, поправляя сбрую на оленях, отряхивая снег с нарты, являл собой образец уверенности и невозмутимости. Он не чувствовал себя безнадежно одиноким человеком, как и, впрочем, потерянным в этом безбрежном мире бушующего бурана. Он точно знал, куда направить свою нарту, а путь его лежал в сторону восходящего солнца. Мыртя снова затянул песню, но она была уже не так энергична и оптимистична, голос его тонул в снежном мареве. Пел он о тяжелой дороге, о том, как тяжело оленям в такую пургу, да и самому каюру лучше бы сидеть сейчас в теплом чуме и пить горячий чай. Привыкли олени к песне старого почтальона. Бежали они где-то резвее там, где снег сдуло с вершинки возвышенности, а местами совсем переходили на шаг, преодолевая глубокий его слой в низинах. А каюр все пел, отворачивая лицо от ветра и секущей снежной крупы:

Передо мной стелется мост из летящего снега От земли и до самых небес. Хозяин земли и хозяин неба здесь встретились, Они помогут мне и моим оленям найти дорогу. Нигде не видно тропинок, спрятались звери, Спрятались птицы в свои снежные чумы, Пережидая буран… Моя нарта летит по небесной земле туда, Где ждет меня семейство Нгокатэтто, Где стоят их теплые гостеприимные чумы… Где благодатный огонь отдает свое тепло, Освещая лица их хозяев…

Устали уже олени, устал и Мыртя, закоченели ноги и спина от долгого сидения без движения. Он прервал песню на полуслове. «Легче дрова таскать, легче невод тяжелый тянуть, чем так долго сидеть неподвижно», – думал Мыртя. Вдруг он заметил, как передний олень характерно встряхнул головой раз, потом снова. Верный признак того, что уловил запах стойбища. Мыртя повернул оленей правее. Можно было этого и не делать, так как вожак уже начал поворачивать в нужную сторону. Вскоре и сам Мыртя уловил запах дыма. Олени побежали резвее, предвкушая отдых.

IV

Уже скрылась из виду упряжка Мырти, уже не слышно колокольчика, а Тэранго все не может оторвать взгляд от светлой полоски в стороне восходящего солнца. Тревожился ли он о своем друге, умчавшемся в синюю мглу? Нет, никакой тревоги он не испытывал. Мыртя был опытным наездником-каюром, и в тундре ему ничего не угрожало. Жизнь научила его всем премудростям кочевой жизни. Думал Тэранго о том, что вот приходится уже немолодому Мырте колесить по тундре вдали от дома, ночевать у чужих очагов чаще, чем в своем родном чуме; что силы человека не безграничны и что когда-то не сможет Мыртя отправиться с почтой в путь по стойбищам. На этом месте мысль будто застряла, не находя продолжения. Снова подумалось о назойливых вертолетах.

Подошел Хойко.

– Моя упряжка готова, – сказал он, кивнув в сторону своего чума.

– Вижу.

– Дедушке Кути совсем плохо. Утром сноха прибегала за лекарствами, – в голосе сына читалась тревога, – я вот только из его чума. Тебя зовет…

– Пойду навещу. А ты пока мою упряжку приготовь. Нарту грузовую возьми, – на ходу бросил Тэранго, почувствовав, как холодеет в груди.

Старый Кути лежал на своем месте, укрытый одеялом, хотя в чуме было довольно тепло. Лицо его казалось бледнее обычного, глаза уставились в одну точку. Даже когда Тэранго зашел в чум, тот не повернул голову.

– Здоров будь, Кути, – сказал громко Тэранго.

Только теперь глаза старика встретились с глазами вошедшего соседа.

– Здоров будь, – тихо, еле слышно вымолвил Кути.

В чуме повисла тяжелая тишина. Даже всегда веселая и говорливая невестка молча сидела в своем углу, опустив голову. Лица ее не было видно, но можно было догадаться, что она тихо плачет. Уж очень скорбно сидела она. Все знали, как по-доброму, по-отцовски принял невестку Кути, как она отвечала взаимностью ему.

– Пришла пора уходить в нижний мир, – так же тихо сказал Кути, но как громко прозвучали его слова – словно раскаты бубна оглушили Тэранго.

– Осенью ты тоже болел, но выздоровел, – попытался возразить Тэранго.

– Да, Тэранго, осенью я болел, а сейчас умираю: нет сил удержаться на земле. Мне уже показалась Си-Нга… красавица уже у моего порога…

Наступила тишина. Старик собирался с силами, чтобы произнести, может, главные слова:

– Я видеть тебя хотел… Возьмешь очки, мне они уже не нужны, – и он закрыл глаза.

Тэранго хотел возразить, что, мол, еще выздоровеешь, еще прочитаешь много газет, но не вымолвил ни слова, потому что язык прилип к зубам, потому что сдавило горло, потому что не нашел в себе сил открыть рот. Он смотрел на бледное лицо своего старшего товарища с чувством не то горечи, не то жалости, не то простого человеческого сострадания. Глаза старика вдруг открылись, и он мутнеющим взором нашел своего друга.

– Помнишь, мы были у Лона земли, у священного Невехэге… Я тогда у камня оставил старый бубен Абчи. Он ночью тогда явился ко мне и сказал: «Ты, Кути, до белых седин доживешь…» Там, у камня, я нашел три медвежьих клыка. Один зашит у меня в малице, другой – у моего сына, а третий вот… – Кути разжал кулак, – это твой, возьми. Ты тоже до седин доживешь. Не бойся ничего, соверши то, что задумал, седой старик тебе поможет. Он сам мне сказал. – Глаза Кути каким-то неестественным образом закатились, и он замолчал, дыхание прервалось, ноги его вытянулись, достав до металлического листа, что подстелен был под очагом.

Потрясенный случившимся, Тэранго вышел из чума. Нет, смерть его не испугала. Он ее видел. Сколько родственников похоронил, и жена тоже покинула этот мир не так давно. Его потрясли слова старого Кути, который, оказывается, так дорожил дружбой с ним. Тэранго держал зажатый в руке медвежий клык. Чувство смятения и благоговейности, безмерной благодарности наполнило его душу. Он столько лет хранил его – этот оберег, эту святыню – и ждал часа, чтобы передать другу.

Он заметил мчащуюся со стороны пастбища упряжку. Бело-синей снежной пылью окутывало резво бегущих оленей. Нарта остановилась, поравнявшись с Тэранго. Сын Кути Николай, объезжавший стадо, вернулся со своего дозора.

Заметив две упряжки, он спросил не без доли удивления:

– Далеко ли собрались?

– На реку, – выдавил Тэранго сипло и опустил влажные глаза.

Он разжал кулак, на его ладони лежал медвежий клык, выбеленный временем.

– Отец! – коротко вскрикнул Николай и метнулся в сторону чума.

Тэранго достал табак, трубку. Долго жевал мундштук, перекладывая его с одного угла рта в другой, медленно вытягивая спички из рукава, вглядывался вдаль в сторону лона земли, безбрежного студеного моря. Вспомнилось в эту минуту, как тогда, когда он был еще совсем молодым, собрались они с Кути на главное святилище, как от стойбища к стойбищу рос их обоз за счет присоединяющихся упряжек. Годом раньше старший брат Кути – Абчи – умчал на своей нарте один на главное святилище. Абчи был шаманом. Об этом говорили шепотом – время такое было, что нельзя о шаманах вслух говорить. Семью Абчи не завел, хотя четвертый десяток уже истекал. Жил со своими сестрами да мамой. Потом сестры замуж повыходили, он вовсе один со старухой в чуме остался. Не такой, как все, был Абчи: сильно заикался, да так, что слова иногда произнести не мог. Махнет рукой, психанет и вовсе утихнет. Однажды в гневе на себя нарту топором повредил. А вот когда начинал камлать, когда пускался в пляс вокруг огня с высоко поднятым бубном, песня его выходила гладкой, без всякого даже намека на заикание. Песня ложилась ровно и легко, летела, словно птица белая над тундрой. На всю тундру расходилась о нем молва, но только среди своих. Иноверцам-чекистам никто о таком его таланте не доносил. Ушел Абчи в ту весну навстречу северным ветрам и не вернулся. Попал ли в пургу, или в туман – никто того не знает. Спутались, видимо, земной путь с небесным, и умчала его нарта в небо, оставив за собой прямой красивый след. Так говорили его родичи. Так и Кути говорил: «Он дорогой небесной в божий чум попал», а там, у бога небесного, как известно, дочь-красавица. Вот и женился на ней Абчи. Раз здесь, на земле, не было у него женщины, то уж там окружен Абчи лаской и любовью дочери самого божества. Может, когда-нибудь спустится он на землю вместе со своей женой. Но пока ни его, ни его жены никто не видел.

«Да, – подумалось Мырте, – прямым должен быть тюр (или хорей – шест для управления оленями. – Прим. авт.), прямой должна быть каждая жердь в чуме, древко стрелы, прямой след должна оставлять нарта, если она управляется опытным и честным человеком».

Вот и они с Кути через год решили испытать судьбу. Кути тогда взял старый бубен брата, чтобы возложить его к святому камню Невехэге. Добрались они до святого места, преодолев опасный путь, поклонились святой земле, принесли в жертву белую важенку. Много народу с ними побывало там, где «должен побывать каждый ненец», – так говорил великий шаман Абчи. Каждый вознес свою жертву, каждый прочитал молитву, каждый коснулся святыни и это прикосновение пронесет с собой через всю жизнь.

Уже к вечеру Тэранго с сыном привезли толстенное бревно на грузовой нарте, из которой планировали выдолбить облас – лодку-долбленку. В другое время все бы вышли полюбоваться таким кедром. Уселись бы на его крепкую спину, закурили бы трубки; много слов хвалебных слетело бы с их языков: вот, мол, какое толстое дерево, которое стояло где-то на самом яру у реки в стороне полуденного солнца. Глухари, косачи садились на него, белки находили приют в кроне такого могучего дерева, а теперь предстоит этому кедру переродиться, и будет он отныне обласом, летящим по волнам. Так бы, наверное, сказал Кути, подтвердил бы его слова Тэранго, и с ними согласились бы и молодые мужчины, их сыновья. И женщины удивлялись бы не только могучести кедра, но и силе своих мужчин, хвалили бы их; и дети непременно лазили бы по бревну, прыгали с него, весело хохоча. Но ничего такого не происходило сейчас. Только дети, проявив любопытство, забрались на спину большого бревна, потом попрыгали в снег, но без всякого шума, крика, будто язычки им кто-то прищемил.