Валерий Михайловский – На тонкой ниточке луна… (страница 2)

– Не знаю, что и сказать, отец…

– А ничего не говори. Я уже все решил.

Хойко, пожелав отцу спокойной ночи, вышел из чума, прикрыв за собой оленьей шкурой низкий выход.

Устина быстро собрала со стола посуду, кружки, вымыла в большом тазу и тихо улеглась на своей женской половине. Наступила полная тишина. Тэранго, подладив фитили в лампах, зажег одну у края стола, удобно не то уселся, не то улегся на своем лежаке и, пользуясь тем, что очки остались у него, решил почитать газеты. Так редко бывает, чтобы он раньше старого Кути узнавал новости. Он развернул «Правду» и погрузился в чтение.

«08.01.1973 года с космодрома Байконур, – читал Тэранго, – осуществлен пуск ракеты носителя “Протон-К”, которая вывела на траекторию полета к Луне автоматическую межпланетную станцию “Луна-21” с самоходным лунным аппаратом “Луноход-2”. 12.01.73 г. Советская Автоматическая Межпланетная Станция “Луна-21” была выведена на орбиту вокруг Луны. Параметры орбиты составляют: наклонение орбиты к плоскости Лунного экватора – 60 градусов; период обращения 118 мин; минимальное расстояние от поверхности Луны – 90 км, максимальное расстояние от поверхности Луны – 110 км».

После прочитанного Тэранго поднял глаза к отверстию над очагом. Сквозь сизую дымку размывалось темное пятно. Он начал перебирать другие газеты, заранее зная, что ищет.

Это уже не было новостью для Тэранго, ибо он слышал неоднократно по радио об успешном запуске нашего космического корабля, о доставке на Луну самоходного аппарата, но одно дело услышать, а совсем другое – прочитать в газете.

Проснулся Мыртя. Он, уморенный долгой дорогой, только сначала немного похрапывал, а потом спал так тихо в своем углу, что казалось, будто его вовсе нет в чуме. Услышав голос Устины и бормотание своего друга, он приподнялся на локте, не решаясь, однако, выползать из-под одеяла.

– Подкинь дровишек в огонь, Устя, а то зябко, – промолвил он сиплым после сна голосом.

На столе уже стояла глиняная посудина с разогретым гусиным жиром и плавающими в нем шкварками. Мужчины подсели к столу.

– На большом озере стреляли гусей? – спросил Мыртя, макая хлеб в гусиный жир.

– На озере. Старый Кути только не ходил с нами. Первый раз за все время.

– Да-а-а-а, – протянул Мыртя, – постарел наш Кути, сгорбился.

– Осенью совсем худо было. Думали, не выживет, но как-то справился – значит, поживет еще. Он как-то сказал: «Помру – очки себе заберешь». Но мне так не нужно. Сам куплю себе очки, – Тэранго уставился на огонь, – а ему самому пригодятся они в нижнем мире. Там негде купить…

– А ты где купишь?

– В Нижневартовске…

И Тэранго снова уловил такой же взгляд, как вчера сыновний.

– Хочу посмотреть, как нефть добывают. Так много пишут про Самотлор, про Нижневартовск. Интересно, как люди живут, – продолжил Тэранго.

– Это же далеко…

– Ну да, далеко, но, однако, не дальше мысли, – сказал Тэранго и задумался.

– Да-а-а, – протянул Мыртя.

– Наши на Луну луноход забросили. Читал? – спросил Тэранго.

– Читать-то читал… Это уже второй… Но понять не могу, как такое может быть? – Мыртя задавал вопрос, а сам думал о том, что друг его решился на долгий путь в никому из его народа неизвестный Нижневартовск.

Зная Тэранго с самого детства, Мыртя не сомневался, что скоро ступит он на тропу долгих скитаний.

– Да-а-а… – снова протянул Мыртя, не найдя, чем возразить, продолжая думать о своем, – задумал ты, значит, – в Нижневартовск? – повернулся он к своему другу, посмотрев пристально в глаза.

– Да. В Нижневартовск, – твердо ответил Тэранго.

После чая Мыртя стал собираться в дорогу.

– Пора ехать. Отдохнул я хорошо, спасибо тебе.

Выходя из чума, Тэранго снял с крючка аркан.

– Тоже куда-то собрался? – спросил Мыртя, заметив аркан для ловли оленей в руках Тэранго.

– Поеду на реку, притащить кедр нужно для нового обласа. Прошлой весной в большую воду такой добрый кедр прибило…

– Старый, что ли, прохудился? – перебил своего друга Мыртя.

– Нет, старый облас у меня еще добрый, но мне нужен побольше, на пять-шесть лебедей.

– Толстый кедр нужен, однако, – Мыртя с пониманием отнесся к желанию Тэранго сделать большой облас.

– Этот кедр такой, что втроем не обхватить, – Тэранго развел руки.

– Видел я этот кедр. На обратном пути заеду – помогу облас долбить, – сказал Мыртя, закрывая за собой выход из чума.

III

Мыртя пошел в сторону редкого низкорослого ельника, где паслись его олени. Это ягельное место хозяева берегли и не пускали туда стадо. Там, в корале, среди других оленей паслись и его ездовые.

Поймал Мыртя своих оленей быстро. Подведя их к нарте, надел на них упряжь, еще раз проверил поклажу – хорошо ли увязана; ловко прыгнул в нарту, и олени с места бесшумно и легко помчали его в бело-синюю мглу. Взлаяли собаки для порядка, провожая упряжку, но тут же смолкли в ожидании кормежки. Они уже привыкли к определенному распорядку – начиналось утро.

Упряжка почтальона, вырезав пологую дугу вокруг стойбища, вскоре скрылась из виду. Бегут неторопливо олени, тихо шуршат полозья нарты. Наездник-каюр умело направил упряжку в нужную сторону, ориентируясь по только ему известным приметам, а может, полагаясь на то чутье, что вырабатывается долгим и тяжелым опытом пройденных дорог.

Мыртя, чтобы не уснуть, затянул песню. Горловой звук его песни смешался с монотонным звуком колокольчика. Пел он о том, что у его друзей Тэранго и Кути чумы стоят на том же месте, где и в прошлую зиму, и олени пасутся на тех же пастбищах, и о том, что боги пока милостивы к больному Кути, и просил он в своей песне здоровья старику, который всю свою жизнь знал одно дело – пасти оленей, что вырастил он четверых детей, что дочери сейчас далеко ставят чумы своим мужьям, но летом они встретятся на берегу северного моря, куда погонят стада и Кути с сыном Николаем, и мужья дочерей старика. Там и встретится большая семья. Пел и о том, что в следующую зиму поставит ему жена чум рядом с чумом его друга Тэранго. В песне его нашлось место и непонятному решению Тэранго пуститься в тяжелый, полный опасностей путь до неведомого города Нижневартовска за очками. Когда взор его убегал так далеко, что доставал земли спину, он ловил мелькающие сквозь редкий ельник лучи солнца. Он пел о золотой нарте, появившейся совсем ненадолго. О солнце пел он, кружащем долгую зиму там, ниже черты земли, но, поднимаясь все выше и выше, является оно людям, оленям и всему живому. И радостно танцуют женщины, и прыгают от радости дети, и даже суровые мужчины не могут скрыть радости, кружа вокруг костра жизни. И шаманы непременно ударяют в свои бубны, возвещая новый день, новую весну. Вот и недавно встретили новое солнце. Вот о чем пел Мыртя.

Разбежались из-под нарты куропатки, проквохтав глухо, и скрылись в зарослях карликовой березы. И уже песня его повернула в другую сторону: он пел о весне, о птицах, которые так ждут ее – светлоглазую золотосветую весну; о том, что скоро тундра наполнится разноголосым птичьим переливом… От опытного каюра не могло ускользнуть то, что олени начали подавать признаки усталости: бег их стал не так резв, а вожак принялся оглядываться и характерно фыркать. Нужно было искать место для отдыха. И вот небольшой взгорок перед очередным ручьем. Мыртя остановил оленей, спустившись, однако, к распадку, чтобы укрыться от ветра. Он уже привычно привязал коротко узду передового оленя к левому копылу нарты. Так он делал всегда, чтобы олени, вдруг испугавшись чего-нибудь, не убежали. Олени тут же принялись копытами разбивать плотный наст, жадно хватая ягель вперемежку со снегом.

Стало ненадолго светлее, но солнце, показавшее свой золотой бок, торопливо спряталось за линию горизонта. И все же света стало больше. День, ночь, свет, тьма… Но даже в самую долгую полярную ночь люди спят столько же, как и в полярный день, никогда не теряя ощущения дня в кромешную темень и ночи, когда солнце вертится вокруг чума все двадцать четыре часа. И не просто так, без причины пришли такие мысли в голову старого каюра. Вспомнился разговор с одним ученым, приезжавшим в тундру изучать, как он говорил, феномен полярных ночей. Ему никак невозможно было разобраться, где же суточное «размежевание дня и ночи», если «все время темно». Как люди в тундре определяют, когда им спать, а когда работать. «Чудак человек», – усмехнулся Мыртя, вспомнив его глуповато-недоуменное лицо, когда на вопрос: «Вот сейчас день или ночь?» – жена Мырти ответила: «Сейчас утро». Ученый при всем своем просветленном уме долго хлопал глазами, спросил: «А откуда вы знаете?» – «Очень просто, – ответила жена, – мы же только что проснулись, скоро будем завтракать, а завтракают утром». Смеялись все: и соседи, забредшие на огонек, узнав о госте, и дети, и внуки, и, наконец, сам ученый так расхохотался, что его еле уняли.

Мыртю встревожило то, что ветер совсем утих, а это могло предвещать смену ветра на южный. Ждать от южного ветра в эту пору можно только ненастье и пургу. Уснул Мыртя с тяжелой думой о предстоящей смене погоды. Так и случилось уже скоро: сквозь сон он ощутил на лице сырость от растаявших снежинок. Поднявшийся ветер закружил снежную пыль в бешеной круговерти, вокруг стало темно. Олени улеглись. Их быстро укрывало белым снежным налетом. «Пусть отдохнут еще немного», – подумал Мыртя. Сам же разгреб снег за оленями и лег, защищенный от ветра. Он, умудренный опытом, понимал, что спешить сейчас не следует: такой буран – это надолго. «Вот, приходится ночевать в куропачьем чуме», – вздохнув, подумал Мыртя, засыпая.