Валерий Марро – Последняя роль Арлекина. Трагифарс (страница 2)
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ. Верно! Вместе веселее будет! И мы тоже вспомним свое, студенческое житье – бытье…
АНДРЕЙ /достает из буфета упаковку сока. Наливает./ Хорошая идея! Согласен… но только не сейчас! /Опять бежит на балкон. Машет кому – то рукой. Возвращается./ Представляете: бегу домой… вас порадовать, и вдруг, на остановке, вижу девушку! Грустная такая… стоит, с мобилкой в руке. /Надевает кроссовки./ Я ей: "Девушка… что случилось? Может… вам чем помочь?" Ну… как обычно в таких случаях, по приколу! А она: "Представляете – моя любимая подружка куда-то пропала! Звоню – и тишина… А мы договорились на пляж сходить – день-то какой солнечный… видите?" А я ей: "Так в чем же проблема? Я сейчас мотнусь к себе… во-он в тот дом! и мы с вами – на любой пляж… и не только! О'кей?" А она посмотрела на меня так внимательно… и спрашивает: "А квартира у вас… какая? " Я говорю: "Шестьдесят седьмая!" А она: "Да? А этаж? Небось… девятый?" Я: "А что?" А она: "Ничего, ничего…" – и смеется! А потом говорит: "Вы знаете… у моей подружки тоже шестьдесят седьмая! И тоже на девятом… Правда, смешно?". "Да, говорю, любопытное совпадение…" /Укладывает пляжные принадлежности в рюкзак./
АННА ВАСИЛЬЕВНА. А звать-то ее хоть как… успел узнать?
АНДРЕЙ /растерянно/. Знаешь, мама, нет… Как-то вылетело из головы! /С энтузиазмом./ Но мы сейчас это дело поправим! /Бежит на балкон, кричит/. Иду, иду… /Машет кому – то рукой. Возвращается./ Главное – она такая красивая: светленькая, стройненькая… и глаза голубые, голубые, как васильки в поле! И тоже учится в политехе, у папы! /Целует маму, обнимает Виктора Сергеевича, пожимает руку Борису Григорьевичу./ Ну, я побежал… /Надевает рюкзак./ Да, папулька… не проспонсируешь сыночка?
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ. Да, да… безусловно! Анюта, принеси… там, в шкатулке…
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ /останавливает Анну Васильевну/. Не надо! /Достаёт портмоне./ Это – от меня… в честь окончания курса! /Протягивает Андрею пачку стодолларовых купюр./ Держи!
АНДРЕЙ. Ого! /Берет деньги, считает./ Раз, два, три… /Растерянно./ Дядя Боря, да здесь же целое состояние… Нет, нет… столько взять не могу!
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ. Запомни истину, Андрюша: сегодня ты отказался от денег, завтра они откажутся от тебя! /Смеется./ Мне будет приятно сознавать, что когда-то и я внес свою скромную лепту в воспитание будущего Эйнштейна!
АНДРЕЙ /мнется/. Даже не знаю, как быть, честное слово… /Смотрит на Виктора Сергеевича и Анну Васильевну, но те молчат./ Ну, хорошо… Если так – уйдем в загул! Всей оравой!!.. Спасибо, дядя Боря, вы настоящий друг! /Обнимает Бориса Григорьевича./ Торжественно обещаю: как только стану Нобелевским лауреатом, построю вам замок в Марселе… на берегу лазурного моря! /Машет рукой, бежит к выходу./
АННА ВАСИЛЬЕВНА /вдруг/. Постой, сынок!
АНДРЕЙ /в дверях/. Что… мама?
АННА ВАСИЛЬЕВНА /решительно/. Я пойду с тобой!
АНДРЕЙ /смеется/. Куда… на пляж?
АННА ВАСИЛЬЕВНА. Не беспокойся, на пляже ты будешь с ней… со своей тростиночкой! А я лишь взгляну…
АНДРЕЙ /в смущении/. Мама… ну, это же неприлично… вот так, подглядывать…
АННА ВАСИЛЬЕВНА. Маме все прилично! Ты у меня один, и я у тебя одна…
АНДРЕЙ. Ну да… а папа? /Подмигивает отцу./
АННА ВАСИЛЬЕВНА. Рожал не папа, а я! Ясно! Так что пойдем, не прячь от меня свою синеглазку. Я ведь только взгляну… издалека – понял?
АНДРЕЙ /вздыхает/. Понял… понял, что один я отсюда не выберусь! /Обнимает Анну Васильевну./ Ладно, мамульчик… пойдем! Но только чтоб со стороны… незаметно о'кей?
АННА ВАСИЛЬЕВНА. Не волнуйся, сынок, все будет на высшем уровне! Операцию по обозрению объекта проведу так, что сам Штирлиц позавидует…
Выходят.
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ /схватился за голову/. Что теперь будет, Боб… что теперь будет? /Бежит на балкон, смотрит вниз./ Как же это так… боже мой, какое ужасное совпадение!
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ. Успокойся, Виктор, не суетись… /Уводит Виктора Сергеевича с балкона./ Не хватало еще, чтобы она увидела сейчас тебя там… на балконе!
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ /мечется по гостиной/. Бедная девочка… попала в такую переделку! Ведь ей всего восемнадцать, ребенок еще, по сути…
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ. Ничего, ничего, Витя… Восемнадцать – это уже возраст! В восемнадцать люди способны уже принимать решения, отвечать за свои поступки…
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ /не слушая/. Но самое страшное, Боб, самое страшное – она пойдет сейчас с ним, с моим Андрюшей, и все узнает про меня, про нашу семью…
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ. А ты что… собирался это скрывать от нее?
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ. Да нет, нет, конечно… как же это скроешь? Но ведь не так … не в такой вот ситуации она должна была узнать об этом… Боже мой, Аня… она же мне этого не простит, до конца дней моих… она теперь меня уничтожит! /Вдруг замолк. Решительно./ Нет, нет… это нужно как-то остановить, нужно предупредить эту катастрофу… /Хватает мобильник, нажимает кнопки . Бормочет./ Сейчас… сейчас, Танюша, милая… я все тебе объясню!
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ /вырывает мобильник/. Не теряй голову, Виктор! О чем ты собираешься ей говорить? О том, чтобы она не смела знакомиться с твоим сыном? Или о том, что ее сейчас будет тайно обозревать твоя благоверная?
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ /обреченно/. Все… я пропал, погиб… моя жизнь кончена!
Падает на диван. Стонет.
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ. Прекрати истерику, Виктор, будь ужчиной!/Через паузу./ Ты лучше подумай – что скажешь Анюте? Она ведь сейчас вернется…
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ. Не знаю, Боб, ничего не знаю… что буду ей говорить, как смотреть в глаза? Я раздавлен, убит, уничтожен… /Вдруг бросается к Борису Григорьевичу, умоляюще. /Научи, Боб… пожалуйста! Ты ведь на курсе у нас всегда был самым умным, самым мудрым…
Борис Григорьевич молчит.
/Падает на колени./ Спаси меня,Боб! Объясни дураку, как же мне теперь быть, что делать… а?
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ. Встань! /Помогает подняться Виктору Сергеевичу. Ведёт его на кухню. Не спеша надевает клеёнчатый фартук, другой дает хозяину/. Вот… облачись, для начала.
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ /не понимая/. Это… зачем?
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ /спокойно/. Затем…В сухомятку я тебя учить не собираюсь!
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ /через паузу/. А-а… понимаю, понимаю… Это идея, Боб, это уже выход! Смотри, сколько она притащила… как будто специально, под заказ! /Нервно смеется./
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ /решительно/. Меньше слов, больше дела, романтик! Я сейчас с картошечкой управлюсь, а ты пока займись мяском, паштетом, салатиком… Про икорку не забудь – не гоже ученым мужьям без икорки с балычком заседать! /Смеется./
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ /радостно./ Это уж точно! /С энтузиазмом./Сейчас, сейчас… мы все найдем, достанем, приготовим! А там, глядишь… под это дело жест/ и придумаем что-нибудь… ведь правда? Ну скажи, Боб… ведь правда?
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ /чистит картошку./ Подсуетись, Витек… подсуетись – время не ждет! Время, к сожалению, уже не наш с тобой союзник…
ВИКТОР СЕРГЕЕВИЧ /включил "сидишник" и, бодренько подпевая мелодию, занялся сервировкой стола/. Ничего, ничего… это мы сейчас – мигом! Продуктов здесь – завались: и выпить найдется, и закусить! А как же – все, как в приличных домах тлетворного Запада… /Вдруг с яростью./ Старая дура! Идиотка! Дрянь! Как она могла… прийти вот так… разрушить все… в одно мгновение? Мм… /Стонет, мотая головой/.
БОРИС ГРИГОРЬЕВИЧ /спокойно/. Прекрати свою дурь, Виктор! Не отвлекайся от главного! /Подходит, обнимает./ Давай, давай… герой, соберись! Продумай текст, настройся… А если чего не хватит – сейчас добавим! Нет в этой жизни вопроса, Витёк, который бы не решили два русских мужика, да за рюмкой водки, да под хорошую, слава Господи, закуску!
Затемнение.
Картина вторая
Комната в квартире современной многоэтажки. Богатый, со вкусом исполненный, интерьер. За широким окном видны силуэты соседних домов. Справа – диван и стол, на котором стоит раскрытый ноутбук и букет алых роз. Слева – музыкальный центр, ближе к зрителям – прихожая.
Время позднее. Темно.
Открывается дверь. Входит стройная, светловолосая девушка. Это Таня. Она включает свет, машет кому – то рукой.
ТАНЯ. Ну… что же ты стоишь? Заходи!
В комнату нерешительно входит Андрей.
Свой рюкзак, между прочим, мог бы оставить там… /Снимает с Андрея рюкзак и относит в прихожую. /Ну, как… ничего?
АНДРЕЙ /осматривая комнату/. Круто! /Остановился возле картины, висящей на стене./ "Бульвар Капуцинок в Париже", Клод Моне… угадал?
ТАНЯ /с удивлением/. О-о… да ты, оказывается, разбираешься в живописи?
АНДРЕЙ. Люблю бродить по музеям. С детства! Папуля приучил… /Смеется./ Он у нас большой знаток всех стилей и эпох, и не только в живописи. Да и сам не прочь с мольбертом посидеть. Любит копировать великих мастеров! Такая… /указывает на картину/ работа у него тоже есть. Долго над нею кропел… Она сейчас у него… в мастерской, недалеко от нашего дома.
ТАНЯ /через паузу/. А ты… давно там был?
АНДРЕЙ. Где?
ТАНЯ. В мастерской?
АНДРЕЙ. Раньше бывал часто. Почти каждый день забегал! Сидел тихонько… в уголке, наблюдал, как из под папиной кисти люди появляются, деревья, дома, улицы… Сам даже пробовал! /Смеется./ Правда, выходила какая-то фигня… таланта у меня – никакого! Ну, а потом институт, сессии, компашки разные… В общем, запустил я это дело… и что сейчас он там ваяет – понятия не имею!
ТАНЯ. Жаль! Живопись – это чудо! Когда мне бывает грустно, я смотрю на эту картину и мысленно уношусь туда… в совсем другую жизнь, в то время. Стараюсь представить, что и я там… среди тех людей, катаюсь вместе с ними в фаэтонах, сижу в кафе, беседую… Ой, да что это я… тараторю без умолку! /Зашторивает окно./ Скуку на тебя навожу… Давай, лучше мы с тобой… музыку послушаем! Надеюсь, ты в ней так же хорошо разбираешься, как и в живописи? /Смеется./