Валерий Лисицкий – Сорока-огневица. История первая (страница 6)

Ветер тихонько отозвался, зашуршав в печной трубе. Или не ветер.

И Василиса повторила снова:

— Ведьма?

***

Бабушка никогда не учила Василису чему-то загадочному и так, как это обычно представляют: рассказывая, показывая и объясняя. Никогда не произносила чего-то вроде «Мы ведьмы, внученька!» Она даже наотрез отказывалась обсуждать с ней то, что произошло в детстве. Было и было, чего мусолить? Клавдия Ивановна, которую знала вся округа, просто жила, предоставляя Василисе право наблюдать и запоминать. Или не наблюдать и не запоминать.

И теперь, стоя в пустом доме на окраине притихшей, будто вымершей, деревни, Василиса изо всех сил прислушивалась к собственным ощущениям. И поблекшим воспоминаниям.

Первым делом она разожгла печь, несмотря на то что дом и так прогрелся за летний день. Печь и огонь в ней — сердце дома, то, что делает его живым. Коротать время можно в любом сарае, случись такая необходимость, но без хоть какого-то пламени он так и останется просто стенами и крышей. Затем она выбрала из бабушкиных вещей платок. Не парадный, с хитрым узором и из яркой ткани, а повседневный, просто квадрат белой ткани, обмётанный по краям. Тот, что впитал в себя и пот, и кровь, и каждодневные мысли своей хозяйки. Не самый нарядный, но родной и уютный.

Потом Василиса долго сидела возле печи, комкая платок в руках, думая о бабушке и наблюдая, как медленно опадают за чугунной дверцей языки пламени. И убеждая себя, что не сходит с ума. Что она просто пользуется любыми возможностями узнать что-то о бабушке. Когда же от нескольких поленьев остались лишь раскалённые чёрные угли, переливающиеся то рыжим, то алым, она изогнутой кочергой распахнула дверцу и протянула к жару руку с зажатым в ней куском материи… и замерла.

Требовалось что-то сказать. Прошептать, как шептала бабушка, заветное слово.

Только вот какое?..

Василиса закрыла глаза и глубоко вдохнула. На выдохе медленно раскрыла веки и поглядела на угли по-новому. Не так, как смотрел бы на них человек, выросший в городе, привыкший прятаться за бетонными стенами и от палящего солнца, и от колючего ветра, и от дождей, и от снега. Мысленно Василиса вернулась в прошлое, на много столетий назад, когда жар печи был единственной преградой между лютым холодом, беспощадным голодом и людьми. Когда печь была спасительницей и хранительницей, а не приятной экзотикой. Она облизнула губы и автоматически, даже не задумываясь о своих действиях, склонила голову. Потом снова посмотрела на угли и прошептала:

— Это я, Василиса… — голос прервался, и печь одобрительно загудела трубой, словно подбадривая. Василиса продолжила, робея, как перед кем-то старшим и мудрым: — Помоги! Расскажи, что с бабушкой. Пожалуйста…

Она аккуратно расправила платок и положила его на раскалённые тлеющие угли. Уголки ткани затрепетали, сделав его похожим на пытающуюся взлететь птицу, затем задрожал весь платок… Ткань вспыхнула, словно была пропитана бензином. Жадные языки пламени вырвались из топки, раскрылись в воздухе двумя ослепительно яркими крыльями, потянулись к Василисе, словно намереваясь её обнять. Взвизгнув, она отскочила, и оранжево-алые крылья опали, плюнув искрами. Нервно дрожа всем телом, Василиса перехватила кочергу и осторожно, стараясь не приближаться к печи, захлопнула дверцу топки.

С кружащейся головой и на ватных ногах она дошла до дивана и села на него, откинув голову на спинку. Протяжно выдохнула. Перо словно само скользнуло ей в ладонь, и Василиса с благодарностью стиснула знакомый изгиб рукояти.

Где-то вдалеке завыла, хрипло и надсадно, сирена.

3

Усталость взяла своё — даже под вопли сирены, даже при том, что сердце сжималось от волнения за бабушку, Василиса заснула. Будто провалилась в тёмный колодец. Её не беспокоили кошмары, не утешали светлые видения. Но и отдыха сон не принёс.

Проснулась она резко, вскинув голову и вскрикнув от короткой боли в затёкшей шее. Тишина ударила по ушам. Темнота дезориентировала. Взгляд зацепился за расплывчатое пятно желтоватого света, скользнувшее по стене. Резко скрипнули тормоза — кто-то резко, пропахав землю колёсами, остановился у дома.

Степан?

Василиса поднялась, автоматически схватив нож и прижав его к груди. Неужели Краснов вернулся с новостями? Но если так затормозил — едва ли новости добрые. Василиса шагнула к окну, но тут же присела и нырнула в тень стола, спасаясь от света фар. Потому что Степан не стал бы грохотать по входной двери кулаком, крича:

— Эй, кто в домике? Играть выходи!

Потом в дверь ударили ногами, явно намереваясь снести её с петель. Василиса схватилась за мобильный, но тут же швырнула его на диван: связи по-прежнему не было. Схватившись за край стола, она осторожно привстала и выглянула в окно. На фоне ярко горящих фар колыхалось несколько силуэтов, ходивших взад и вперёд нагло, вразвалку. Так себя могут вести хозяева положения, уверенные в собственной безопасности.

Только вот никто никого хозяйничать не звал.

— Открывай давай! — снова проорал кто-то злым грубым голосом. — Живо!

— Бегу и волосы назад… — прошептала Василиса, крепче стискивая рукоять Пера.

Прикосновение к стали успокаивало, сразу казалось, что она не одна против... против кого?

— Э, пацаны! — один из силуэтов замер напротив окна и быстро приблизился, так что его голос стал слышен отчётливее: — Окошко открыто в домике!

Василиса прикусила губу и тихо застонала. Не догадалась, дура, закрыть! Хотя когда и от кого их в Дергунах закрывали? Все свои вокруг, никому чужие форточки сто лет не нужны были…

А незнакомец тем временем подошёл к дому вплотную и запрыгнул на подоконник, помогая себе руками. Приколоченная к доскам полоса жести затрещала под его весом, он легко сорвал натянутую от комаров мелкую сетку и проорал, сунув голову в форточку:

— Анка тебя ищет! Выходи, тогда не тронем!

Теперь Анка какая-то!

Левой рукой Василиса медленно стянула с Пера чехол. По позвоночнику побежал мороз, руки покрылись гусиной кожей. Что она собирается делать? Пустит нож в ход? Потом тряхнула головой и заставила себя задать вопрос прямо: она что, собирается порезать человека? Живого человека, острой сталью по его живой, тёплой коже?..

И таким же усилием воли заставила себя ответить наперекор страху: да. Собирается. Если эти люди не оставят ей выбора — она это сделает.

— Хорош трындеть! — прогавкал тот, что перед этим колотил в дверь. — Лезь давай.

Василиса быстро привстала, бросила быстрый взгляд на окно, и почувствовала, что сердце заколотилось быстро-быстро, подскочив к самому горлу. Незнакомец протискивался в форточку, просунув вперёд вытянутую руку и голову. Он извивался червём, проталкивая себя вперёд, всаживая плечи в узкий прямоугольник оконной рамы, и что-то холодно блестело в его правой руке.

Не что-то. Нож. Длинный острый нож.

И он-то точно не постесняется пустить его в ход.

— Если Анка тебе сказала явиться, — хрипел незнакомец. — То ты делаешь, как сказано! Иначе тебе жопа!

Его плечи полностью оказались внутри дома, раскрытая ладонь свободной руки ударила по стеклу, и Василиса поняла: сейчас! Пронзительно вереща, она выпрыгнула из засады и подскочила к окну. Незнакомец тоже вскрикнул от неожиданности и махнул рукой — лезвие массивного охотничьего ножа мелькнуло в считанных миллиметрах от её носа. Автоматически, не понимая, что делает, Василиса вцепилась в его запястье левой рукой и повисла на нём, оттягивая вниз.

— Пусти, сука! —выкрикнул незнакомец, и Василиса ударила.

И не поняла толком, что ощутила. Не почувствовала ни как прорвалась под кончиком Пера кожа, ни как разошлись волокна мускулатуры. Было слишком темно, чтобы она даже разглядела, как лезвие погружается в плоть. Просто он вдруг завизжал высоко и тонко, рванулся всем телом, теперь пытаясь вытолкнуть себя из форточки, а его запястье стало горячим, скользким и липким, будто вымазанным в подогретом меду.

И Василиса выпустила его. И упала на пол. По телу волнами бежала крупная дрожь, зубы стучали. Она сделала это! Сделала! Она!.. Нож незнакомца со стуком воткнулся в пол, выскользнув из его руки, а сам он рухнул на траву перед окном, крича:

— Она меня порезала, порезала, сука, порезала! Пацаны, у неё нож!

И Василиса, подхваченная волной хлынувшего в кровь адреналина, выкрикнула тоже:

— Да, у меня нож! Нож! Так что проваливайте!

— Она порезала меня! Эта сука меня порезала! —продолжал выть пострадавший.

Через окно Василиса видела, как он катается по земле, суча ногами и прижимая здоровой рукой раненную к груди. В свете фар хлещущая из глубокого пореза кровь казалась чёрной и блестящей, как нефть.

— Дом запалю — сама выскочишь! — хрипло прорычал главарь шайки.

И Василиса поняла: запалит. Это всё не шутки. Мороз побежал по спине. Да кто это, в конце концов, такие?!

Раненого тем временем без церемоний оттащили в сторону и бросили где-то за машиной, а из багажника достали канистру. Самую обычную, с тусклыми алюминиевыми боками и неудобной ручкой из трёх полых трубок. Главарь шайки ловко откинул крышку с широкого горлышка и неторопливо подошёл к окну. Наклонился, приставив свободную руку раскрытой ладонью ко лбу, чтобы разглядеть Василису, а когда заговорил, в голосе явно послышалась улыбка:

— Красного петуха тебе пустим! Выходи, последний раз предлагаю!