Валерий Климов – Арзамас порубежный (страница 12)
Так вместе с Григорием он и вошел к воеводе, который, впрочем, резким знаком руки тут же отпустил его из своей палаты.
Бекетов дождался, когда стражник закроет за собой дверь с внешней стороны, и не спеша направился к столу, за которым сидел одетый в длинный темнозеленый кафтан из тонкого сукна и темномалиновые сафьяновые сапоги пожилой, но все еще очень крепкий на вид арзамасский воевода Доможиров Борис Иванович.
Старинный дворянский род Доможировых происходил из древнего Новгорода, который им пришлось покинуть сразу же после того, как их родной город был присоединен к Московскому государству. Они были переведены к новому месту своей службы и проживания – в расположенный возле места слияния Волги и Оки основной центр здешнего региона – Нижний Новгород.
В новом городе Доможировы довольно быстро вошли в тройку самых богатых бояр-помещиков Нижегородчины, и, в первую очередь, сделал это Борис Иванович.
Это был весьма активный и заметный государственный служащий эпохи правления Ивана Грозного и его сына Федора Ивановича. Лет тридцать назад он даже направлялся послом Русского царства в Ногайскую орду и выполнил указанное поручение с таким блеском, что ему на нижегородской земле была пожалована вотчина размером в 600 четей.
После этого Доможиров успешно "воеводствовал" в городах Орлов на Вятке и Тара на Иртыше, служил на различных важных должностях в Москве и руководил такими непростыми в политическом плане городами, как Астрахань и Касимов… опять-таки, в качестве обычного уездного воеводы.
Одним словом, Борис Иванович Доможиров был крайне опытный и хитроумный "служака" и руководитель.
Он весьма прохладно встретил столичного особого обыщика и, быстро пробежав глазами по тексту переданного ему Григорием царского указа о направлении их с Петром в Арзамас для поимки и уничтожения шайки татей, возглавляемой душегубом, называющим себя известным на Руси предводителем разбойного люда Хлопком Косолапом, казненным около трех лет назад, небрежно отбросил царскую грамоту обратно Бекетову на край своего стола.
– То все – происки нашего губного старосты Лопатина Третьяка Дмитриевича. Не сидится старику. Взял, да и написал бумагу в ваш Разбойный приказ о "злокознях" местного Хлопка-самозванца. Да, таких шаек, как у самозваного Хлопка, в нашей округе не счесть. И что теперича – по каждой в Москву докладывать? – недовольно поморщился воевода.
В этот момент в дверь палаты, где находились Доможиров и Бекетов, сначала вежливо постучал, а затем, через короткую паузу, и осторожно вошел рослый воеводский холоп с маленьким подносом, на котором стояли небольшой винный кувшинчик и две пустые чарки.
– А… Захарка… Ставь на стол свое угощение и поди прочь отсюда! – угрюмо скомандовал воевода холопу.
Тот вздрогнул и тотчас постарался исполнить его указание настолько быстро, насколько это было возможно.
– Угощайся, особый обыщик! С прибытием! – собственноручно разлив хлебное вино по чаркам, неожиданно мягко обратился к Григорию Борис Иванович.
– Благодарствую! – не посмел ответить ему отказом Бекетов и, аккуратно взяв в руку ближайшую к нему чарку с хлебным вином, осушил ее одновременно с Доможировым, одним глотком выпившим из своей этот горячительный напиток.
– Значит так, Григорий Кузьмич! Все дела – завтра! Зайдешь с утречка… тогда и обсудим их вместе с Лопатиным. А ныне иди-ка со своим помощником отдыхать опосля долгой дороги! Ах, да… Вам же надобно жилье для постоя… Ну, что же… решим нынче и сей вопрос, – слегка задумавшись, глубокомысленно заявил воевода.
– Благодарствую, Борис Иванович, но у нас уже есть один двор на примете. Дьяк Разбойного приказа Корсаков поручил нам остановиться на постой у проживающей в арзамасской крепости его крестницы Анастасии, вдовы здешнего пушкарского пятидесятника Панова, – вежливо пояснил Григорий.
– Ну, и ладно, – облегченно вымолвил Доможиров, которому, несмотря на его предыдущие слова, видимо, не очень хотелось лишний раз напрягаться и вызывать кого-либо из своих подчиненных для поисков жилья столичным гостям.
На том они и расстались.
Вышедший из избы Бекетов и ожидавший его все это время на крыльце Ларин, держа коней на поводу, быстро покинули Малый острог и, ориентируясь на недавние подсказки Тишани, вскоре, без видимого труда, нашли двор Анастасии Пановой.
Двор ее был видный и крепкий, с соединенным с домом общей крышей теплым хлевом, в котором у вдовы находились корова, свинья с поросятами, коза и четыре овцы, новой мыльней, большим огородом и отделяющей домашние постройки от забора с воротами и калиткой открытой лужайкой с мирно передвигающимися по ней многочисленными курами, на которых равнодушно смотрел полусонными глазами распластавшийся на солнышке возле своей конуры большой старый пес.
Да, и сам вдовий дом оказался не какой-нибудь захудалой избенкой, а высокой и прочной избой-пятистенкой с аккуратно пристроенными к ней просторными сенями.
В прорези стены, разделяющей между собой две половины дома, стояла нагревающая одной своей частью, а точнее, слегка выступающим во вторую горницу торцом, дальнее помещение избы, а другой, с горнилом и лежаком – ближнюю от сеней горницу, огромная русская печь, на которой спокойно могли расположиться на ночь сразу два взрослых человека среднего телосложения.
Рядом с ней был устроен приличных размеров голбец
Напротив печи в главной горнице находился красный угол с образами и стоял большой обеденный стол.
Вдоль стен, поверху, на уровне человеческого роста, были обустроены специальные полки для хранения посуды, а понизу располагались громоздкий сундук и широкие лавки, на которых можно было не только сидеть, но и спать; ну, и само собой, что днем, особенно в зимнее время, на них могли играть дети, а по праздникам – усаживаться гости за столом.
Ближайший же от входа угол возле печи был традиционно отделен цветастой занавеской: там, видимо, вдова готовила пищу и хранила съестные припасы первой необходимости.
Вторая горница выглядела примерно также, если не считать, что в ней отсутствовал женский "печной" угол и были гораздо меньших размеров красный угол с иконами и вещевой сундук.
Недостаток во вдовьем доме, по мнению Бекетова, быстрым взглядом оценившего обстановку при входе в данное жилое помещение, был лишь один – отсутствие отдельного выхода во двор из второй горницы и, как следствие – проходное состояние главной горницы.
На голос Ларина, принявшегося громко звать хозяйку с крыльца ее дома, из огорода, вместе с двумя детьми – шестилетним сынишкой и трехлетней дочуркой – вышла и не спеша подошла к ним удивленно рассматривавшая их своими красивыми карими глазами Анастасия Панова, и Бекетов невольно задержал на ней свой цепкий взгляд.
Была она, как говорится, и ладна, и румяна, и, судя по всему, очень аккуратна, так как, несмотря на работу в огороде, ее украшенный незатейливой вышивкой домашний сарафан с бежевым передником и такого же цвета простенький кокошник были на удивление очень чисты.
На вид пушкарской вдове, буквально, налитой бабьей силой, было не более двадцати пяти лет.
Григорий с Петром вежливо поздоровались с ней.
– Здравствуйте, – также вежливо сказала она им в ответ и тут же ожидающе посмотрела на Бекетова, безошибочно приняв его за старшего из двух нежданных гостей.
– Ты – Анастасия? Вдова пушкарского пятидесятника Панова? – негромко спросил у нее Григорий.
– Да… – настороженно ответила вдова.
– Тогда… то – тебе! От твоего крестного – Клементия Григорьевича Корсакова, – Бекетов бережно протянул ей корсаковские мешочек с деньгами и записку.
– Благодарствую, – немного растерявшись, поблагодарила его Анастасия, скромно приняв мешочек в одну руку, а записку – в другую.
"Добрая баба, видать! Хозяйственная и грамотная. А коли грамоте обучена – значит, из не худородной семьи родом. Хотя, о чем я… То и так понятно, раз крестным у нее сам главный "Разбойный дьяк" является", – с невольной симпатией подумал о ней Григорий, быстро оценив располагающий к себе облик молодой вдовы и жавшихся к ней ее маленьких ухоженных детишек, которым он, незаметно для хозяйки и своего помощника, тихонько улыбнулся и подмигнул правым глазом.
– Так вам постой надобен на долгое время? – не скрывая радости, уточнила Панова, прочитав написанный в записке текст и раскрыв переданный ей мешочек. – С превеликим удовольствием пущу вас на столько – на сколько вам надобно. А… то – не ошибка, что каждый месяц вы будете платить мне такие деньги?
Задавая этот вопрос, она показала Бекетову с Лариным цифры денежной суммы, прописанные Корсаковым.
Хитрый дьяк написал там, что присланные им люди будут платить ей за постой по двадцать копеек в месяц за обоих, что составляло ровно половину от среднемесячного дохода городского ремесленника. И это, при том, что курица, в тот год, стоила на торге одну копейку, корова – восемьдесят копеек, мерин – один рубль, а хороший конь – от четырех до пяти рублей.
– Не ошибка! Но токмо то – вместе со стиркой и глажкой наших вещей и готовкой для нас обеда. На покупку же съестных припасов и всего остального, надобного для исполнения указанных мной дел, мы будем давать тебе деньги отдельно. Согласна? – спросил Григорий, который все расходы за постой его и Петра, кроме покупки продуктов, по умолчанию, взял на себя одного, оставляя, тем самым, в "карманных закромах" на грядущий год лишь деньги на личное питание и овес для своего коня.