Валерий Киселев – Осколки памяти. Рассказы (страница 3)

– Комбат идет! – пронеслось по рядам, и строй замер.

Барсов, однако, был уже в строю: подниматься и отряхиваться он наловчился так же быстро, как и засыпать в любом положении.

Капитан Тарусин, обходя строй батальона, остановился напротив третьего взвода.

– А это что? Командир взвода! – Тарусин, не находя слов от удивления, смотрел на маленького бойца-казаха, обутого в… валенки.

Боец начал что-то быстро лопотать по-своему. Стоявший рядом другой его землячок, такой же раскосый парнишка, с трудом подбирая слова, перевел:

– Валенка надел – ботинка хреновая…

Последнее слово перевода боец сказал, нимало не смущаясь, на эту же букву, но качественно точнее, и Тарусин совсем обомлел. Взвод сдержанно хохотал, а эти двое казахов смотрели на него детскими глазами и Тарусин не сразу понял, что это не хулиганская выходка, а просто низкая квалификация переводчика-самоучки.

– Товарищ капитан, – подошел командир взвода, – Он ноги натер в сапогах, пришлось валенки найти. Я ротному докладывал.

– Да, но ведь июль же месяц на дворе! А ну как в плен таким попадет! Чего потом немцы раструбят: « У русских сапог уже нет, в валенках летом воюют!» Впрочем, – махнул рукой Тарусин. – Пусть идет так. – «Может быть, парню скоро и не понадобятся сапоги», – и от этой нехорошей мысли стало тошно.

В батальоне у него едва ли не треть были призывники из Средней Азии. Работать с ними было потяжелее, чем с русскими или с украинцами, и не только из-за незнания языка, но Тарусин давно привык к этому и воспринимал странных азиатов как неизбежность на этой войне.

В конце зимы, когда к нему в батальон прислали много узбеков и казахов, сначала потери среди них были большие. Если, бывало, случайной пулей или миной убьет кого-нибудь, по траншее сбегаются к нему земляки и ну вокруг лопотать и крутиться, забыв о маскировке, немец туда еще пару мин. Пока не огляделись да не пообтерлись на передовой, немало пришлось ними Тарусину горюшка хлебнуть. Одного такого «воина» выкрала немецкая разведка, и ладно бы с передовой ячейки, а то ведь где взяли: получил на кухне котелок перловки, побрел, видно на радостях, не в свою роту, а куда-то в сторону, и угодил прямо на немецких разведчиков. Тарусину тогда за исчезновение боевой единицы дали трое суток ареста, хотя боец этот вернулся на следующий же день и с тем же котелком. Только вместо перловки в котелке была гречневая каша – дескать « у нас лучше кормят», и записка: «Нам не язык, и вам не воин». Действительно, что он мог знать, какие там военные тайны, в лучшем случае – сколько его земляков во взводе. Казахи после этого случая, чтобы утешить командира, приготовили бешбармак, из лошади, убитой шальным снарядом в этот день, как по заказу.

Когда Тарусин понял, что казахи и узбеки, в общем-то, добросовестные и выносливые ребята, то стал доверять им даже больше, чем иным русским.

Тарусин прошел вдоль строя батальона, вызвал к себе ротных, минут пять объяснял им дальнейшие их действия, а потом посмотрел на свои часы и отправил их к своим взводам.

Батальон развернулся в ротные колонны и пошел дальше, навстречу все громче слышимым выстрелам и разрывам.

– Теперь скоро, дядя Вася? – спросил Сережа.

– Раз в ротные колонны развернулись, то, смекай сам, не больше как с полверсты до исходного для атаки… – спокойно ответил дядя Вася. – Да ты и сам смотри по сторонам. Наши позиции проходим, стало быть – за кем-то в затылок нас вводят, развивать успех, как наш Ворошилов говорит.

Прошли одну линию старых окопов, вторую, аккуратно и не торопясь вырытые, даже покинутые людьми, они казались обжитыми. Дальше было открытое с редкими кустами поле, и совсем показалось близко сражение, когда перевалили бугор с нашими окопами – сколько охватывал глаз – какая-то уже не такая земля: вся истыканная воронками. Справа рядом стоял наш подбитый танк, возле которого на корточках сидели два танкиста, еще дальше – второй, и хорошо были видны серые бугорки на обгоревшей траве, словно снопы, разбросанные бурей. Оттуда, куда они шли, не стреляли, но по сторонам хорошо были слышны приглушенные зноем пулеметные очереди и редкие разрывы снарядов. Потом развернулись во взводные колоны, прошли еще метров двести, развернулись в цепь и по команде залегли.

В животе у Сережи стало холодно, словно ведро воды выпил, ноги сделались, как ватные, а руки, наоборот, так сцепили винтовку, что, казалось, не расцепить пальцы, чтобы передернуть затвор.

– А где же немцы, дядя Вася? Ничего я не вижу.

– Отсюда и не увидишь. Там они, на бугре, должно быть. Деревушку видишь за кусточками?

– А где же те, что впереди нас шли? Неужели…

– Кто-то лежит сзади, видел сам, а остальные, наверное, по сторонам отползли, нам дорогу дают. Покури, Сережа, скоро теперь…

– У меня махра кончилась, вчера последнюю извел, крошки остались. Да и не надо, дядя Вася.

Сережа курить толком не выучился, растягивать табак не умел, а вчера с утра

почти весь обменял на кусок сахару.

– Дядя Вась, а что же артподготовки нет?

– Так с утра же садили, не слыхал разве? Может, это и была артподготовка. Или, думаешь, для нашей роты тебе огневой вал сделают?

– А танки, что нас обгоняли, куда делись?

– Я же не на небе сижу, что мне все видно. Что ты все спрашиваешь понапрасну? Может, они в другое место пошли, куда поважнее.

– Вот бы «Катюши» сейчас сыграли… Ты видал их, дядя Вася?

– Как не видал, и над головой сколько раз летали. Это, конечно, сила, что тебе Илья-пророк.

Сережа чуть приподнялся, оглядываясь по сторонам – вся их рота, растянувшись

метров на триста в линию, видна была хорошо. Тускло зеленели каски, все лежали в готовности подняться, слово вот-вот будет команда «Вперед!»

Над головами зашелестели снаряды, сзади отдало эхом, словно лопалось что-то огромное и туго натянутое. Разрывов не было видно, но чувствовалось, что снаряды ложатся плотно.

– Ну, вот и бог войны нам помогает! – сказал дядя Вася, – Ничего, Сережа, это только вставать сейчас будет трудно, а разбежишься – страх пропадает. Ты за мной поглядывай.

– Рота-а! Взво-о-од! В атаку-у! – понеслись над полем команды, и не успели они смолкнуть, как сотни людей почти одновременно поднялись и с первых же мгновений набирая скорость, побежали вперед, не очень-то разбирая – куда точно, к какому ориентиру, главное – быстрее.

Сережа поднялся вместе со всеми, успев ощутить, что он оставил что-то от самого себя на том месте, где лежал, и побежал, всем существом сжавшись, и, казалось, чувствуя себя слитым с плотной единой массой своего батальона. Через минуту зашлось дыхание, заломило десны, подсумки с патронами и лопатка мешали бежать, каска то и дело сползала на пол, по лбу ручейками потек пот, даже глаза были мокрые, и он, то и дело поправляя каску, совсем забыл про свою винтовку, что, наверное, уже надо стрелять, но вот куда – ничего впереди не было видно, все перед глазами расплылось и ходило ходуном.

– Сережа? Бежишь?

– Бегу, дядь Вась! – то и дело перекликались они.

Какое-то мгновение было чувство, что они бегут из всей роты вдвоем – соседи отстали, а оглянуться на бегу не было времени.

Раза три или четыре Сережа пробегал мимо наших убитых, еще в первой атаке, а один из лежавших, с огромным бурым пятном на животе, подняв руку, не голосом, а словно нутром – попросил: « Браток, добей…», но Сережа, словно ему сзади неожиданно наподдали хлыстом, побежал дальше.

Стал видеть мгновенные вспышки выстрелов, сквозь дым и пыль трудно было разобрать точно – откуда, стрелять было бесполезно, да Сережа и забыл, что винтовка у него должна стрелять.

– Ложись, Серега! – слышал он крик дяди Васи.

Мгновенно упал, машинально перекатился в сторону, как учили, и, упершись носками сапог в землю, изготовился к стрельбе. Только тут он и увидел людей в не такой, как у них форме – темнее, и в других касках. Были они не более, как в ста метрах перед ним – человек пять-шесть, у самых домов этой деревушки, куда они так быстро и незаметно для себя выскочили.

Немцы, кто с колена, а кто и стоя, подавшись назад, словно вот сейчас выпустят магазин, развернутся и побегут назад, били, казалось, прямо по глазам – так близко и так прямо взблескивали огоньки выстрелов.

Сережа выстрелил подряд три раза, почти не целясь, по немцу, что бил с колена. Свои выстрелы – первые – показались ему такими громкими и резкими, что заглушили весь треск боя вокруг. Он словно только сейчас включил зрение и слух – таким было напряжение и отрешенность атаки. Немец не падал. Сережа выстрелил еще три раза подряд, ругая себя, что мажет. В общем-то, он хорошо стрелял раньше, не на пятерку, но нормально, а тут только с восьмого патрона все же свалил этого немца. Все его внимание, весь мир сузился в эти секунды до прорези в прицеле, и он не видел и не слышал, что делают остальные его товарищи и где дядя Вася. Только когда немец куркнулся вперед, роняя автомат, Сережа оглянулся по сторонам, но всего лишь на мгновение – дядя Вася лежал метрах в пяти и тоже стрелял. Слева и справа лежали несколько бойцов их взвода, сзади побегали еще.

– Сережа! Ты живой?

– Живой, дядя Вася!

– Вперед! Не лежать! Двое – Савельев и Козлов – вдоль хаты – вперед! – услышали они сорванный голос их лейтенанта Ворошилова.