Валерий Киселев – Осколки памяти. Рассказы (страница 2)

Зам. командира полка отдал приказ построить батальон и поставил задачу на движение в район прорыва немецкой обороны. От всего этого у Тарусина осталось ощущение, что он упустил что-то очень важное, но батальон – шел, куда надо, а по ходу движения у него и голова помаленьку заработала, и настроение поднялось.

Поле и обочина проселочной дороги пестрели цветами, воздух был наполнен чересчур мирной, ласкающей истомой, а вдали видны и слышны были частые разрывы снарядов – они неотвратимо приближались к полю боя, и в голове у капитана Тарусина все больше свербила мысль, что сегодня произойдет что-то предельно страшное. «Так ли я все делаю? – спрашивал он себя, – Не пора ли останавливать батальон и разворачиваться к бою?»

На марше связи со штабом полка у него не было, и поэтому чувствовал себя Тарусин забытым начальством.

Батальоном он командовал пятый месяц, воевал второй год, обычно чувствовал себя уверенно, знал, что ему делать, а тут – что-то всё не так пошло с самого утра.

– Батальон! Сто-ой! Привал! – подал он команду, и связному: – Командиров рот ко мне!

По колонне понеслись дублирующие команды и через несколько секунд строй батальона рассыпался – сотни людей одновременно повались на обочины.

Сережа Кисляков, одуревший от жары и усталости, команды «Стой!» не услышал, и уткнулся было каской в мокрую спину шедшего вперед и бойца. Винтовка казалась с пуд, да и кроме нее амуниции было столько, что не каждый ишак унесет, ремни натерли тело до жжения, а в горле пересохло так, что слюну было и не проглотить, такая она была густая и горькая.

Заструились дымки самокруток, но Сережа свою сворачивать не стал: неохота было доставать кисет. Вообще не хотелось шевелиться. Даже руку протянуть до фляжки было тяжело. Как откинулся на спину, так и смотрел в ярко голубое небо с редко плывущими в нем словно разорванными взрывами снарядов хлопьями облачков, смотрел и думал: «Как бы угадать, убьют меня сегодня или поживу еще…».

– Кисляков! – подсел к Сереже командир взвода, младший лейтенант Ворошилов. – Ты в атаке держись Овчинникова, и ты, дядя Вася, поглядывай за ним.

– Хороший у нас лейтенант, ладный, – уважительно сказал дядя Вася, когда взводный отошел к другой группе бойцов, – Не то, что до него был зимой. Поглядели бы вы на него, ребятки – померли бы со смеху: до чего себя человек может довести. Никакой аккуратности не соблюдал – всё на нём, как на коле висело, всё грязное, будто его специально по дороге катали. Портянки сжег, валенки спалил, в шинели сзади дыра была – с голову. Сапоги – и то сжег, всё ему у костра было холодно, вот и сунул, спящий, в самый огонь. Нашли ему другие валенки – так и щеголял в них в самую распутицу. Ладно хоть ранило бедолагу, да и то – долго продержался, почти месяц. А этот – подходящий, как кадровый. Даром, что недавно из училища. Восьмой на моей памяти взводный…

– Ворошилов, – лениво протянул кто-то из лежавших бойцов, – А маршала ему не видать. Не бывало в истории, чтобы два человека с одной фамилией маршалами стали.

– Оно, конечно, маршалом ему, может, и не бывать, – сказал дядя Вася, – Потому как никто не знает, какая у кого судьба. Может быть, сегодня и похороним его, но человек он хороший и дело свое, как взводный, знает. Фамилию не посрамит.

Сережа Кисляков не один раз слышал от их взводного, чтобы он держался поближе к дяде Васе, заметил, что он всех молодых так во взводе распределяет, чтобы «старички» опекали по мере сил и возможностей. С дядей Васей Овчинниковым он и подружился за этот месяц, ощущал его порой, как отца родного. Таких, как дядя Вася, в роте, да и в батальоне было раз-два, и обчелся, и держать их надо бы как золотой фонд, подальше от огня, где-нибудь при лошадках, при кухонках. Да, видно, места эти были заняты теми, кто половчее.

Родом дядя Вася был из Горьковской области, говорил на «о» – «постой», «погоди», «однако. Не торопясь, с выражением, как сказала бы их учительница литературы в школе.

Еще в мае ранило, был случай, повара. Зовут Овчинникова дядю Васю: «Сможешь временно?» – «Могу. Бывало, на покосе и всё сами варили».

Для ремонта амуниции кожа потребовалась сыромятная – где взять? Опять к нему. – «Могу. Бывало, дома кожу и всё сами выделывали». Расковалась лошадь в батальонном хозяйстве – где мастера найти? – « Могу и это. Дома, бывало, и всё сами ковали». Для кухни понадобились вёдра, тазы, печки – где взять, из тыла не дождешься, – «Сможешь, дядя Вася?» – «Могу, бывало, дома железные печки и трубы сами делали». Зимой еще – лыжи понадобились, а где взять их на фронте? – «Могу. Дома об эту пору на медведя ходили, так лыжи всегда делали сами». У ротного часы карманные встали – опять к дяде Васе. – « Могу и часы, только надо хорошо посмотреть».

Да что там говорить, когда он и ложки-то наловчился отливать! Мастер – на любое дело, все у него выходило так ладно, как будто само собой и делалось. А весной он такие драники из гнилой картошки на куске ржавого железа пёк, что ротный не побрезговал попробовать, и даже полковой врач.

«Конечно, от пули он не защитит, – думал Сережа, – но и зря пропасть не даст».

Уважали дядю Васю, но однажды потешалась над ним вся рота целую неделю. Кто-то умный придумал вести переписку с тыловыми девчатами, и вот Спирин, из их взвода боец, парень был из Ивановской области, написал на текстильную фабрику, что, дескать, бойцы немцев бьют, но во время затишья скука. Курить надоедает, сказки все пересказали вдоль и поперек, газеты прочитываем от корки до корки, короче – надобно стахановок, и всей роты фамилии на фабрику и послал. Когда с тыла посыпались письма, все были озадачены, но особенно дядя Вася. Писала ему семнадцатилетняя девушка Валя: «Товарищ боец! Будем знакомы и впредь писать друг другу письма». Дядя Вася фыркал в усы не один день: дома у него своих две таких остались, как он говорил, мокрощёлки, и ему, сорокалетнему мужику семнадцатилетняя: «Будем знакомы!»

Многие бойцы тогда начали вести переписку, хвалились друг перед дружкой

фотокарточками, иные читали письма от тыловых заочных подруг вслух, бывало, что и ответы сочиняли, чуть ли не всем взводом.

Сереже Кислякову никто не писал. В роту он прибыл, когда переписка была в

разгаре, да и что писать, просто не умел. Девчонки до войны по младости лет он завести не успел, в войну же было и вовсе не до них. И на танцах-то был всего один раз, когда в дивизию приезжал бас Сергей Балашов, давал концерт. Тогда их батальон приводили на поляну. Настолько непривычно было слушать оркестр и видеть людей в штатском, что потом все целый день ходили, как блаженные и улыбались, сами, не зная чему. Тогда и станцевал Сережа в первый раз в жизни, в паре с Антошей Савченко. Грустно было думать, что начинается молодость, а у них она будет на войне, и доведется ли хотя бы поцеловаться с кем-нибудь…

Оглядываясь назад, Сережа сам на себя удивлялся: как он повзрослел за эти два года войны. А был-то – пацан совсем, школьник, хотя и с ворошиловским значком. Набрался и просто житейского опыта: научился быстро резать мороженый хлеб, защищать ноги от холода, подкладывая в сапоги рубленую солому, укрываться от дождя, солнца и мороза, пользоваться одной шинелью, как периной, одеялом и подушкой, спать на противогазе и винтовке, быстро маскироваться, отстирывать грязные портянки, зашивать порвавшееся обмундирование, внимательно стоять на посту, когда твои товарища отдыхают.

Сколько раз он удивлялся: как умеет русский человек мгновенно приспосабливаться к любым условиям. Бывало, в запасном полку, где-нибудь час постоят, даже в зимнем поле – и уже обжились, почти как дома. Сколько раз было, что выведут роту куда-нибудь в лес на ночь, взводный скомандует: « Первое отделение – расчищать площадку для костра, второе – дрова заготавливать, третье – лапник». Каждый знал свое дело четко, работали без суеты, но быстро, и через полчаса все уже сидят на расчищенной от снега площадке у огонька, сушат портянки, греют спины. А ведь до этого – посмотришь на мрачный заснеженный лес – жутко, и как здесь ночь прокоротать! Весной закапывались и в грязь, и бывал тот окоп, политый своим потом, родней домашней печки, когда просидишь в нем часа два и обживешься, и как жаль бывает из него уходить…

– Становись! Заправиться! Оружие и снаряжение – к осмотру! – понеслись над полем команды.

Все закряхтели, с усилием отрываясь от земли, жадно докуривали бычки.

– Барсов! Опять спит! Растолкать его быстро»! – приказал младший лейтенант Ворошилов, – Опять последние из-за него строимся.

Рядовой Барсов, здоровенный толстяк, на которого все удивлялись – с чего это он в такую пору раздобрел и никак не худеет, имел обыкновение укладываться похрапеть при первой возможности и при этом никогда не выбирал места – снег ли, пыльная обочина, а то и грязь. Зимой, рассказывали, и на убитом немце ночёвывал. Был он до того широк в талии, что зимой один ремень на телогрейку на нем не сходился, и немало было любопытных, что подходили и спрашивали: « Это на тебе два ремня, парень?» Он действительно, зацепив пряжками, носил на пузе два ремня. Командиры от него отступились, даже полковые: « Все равно в бой, а там, глядишь, и ухлопают этого чудака».