Валерий Киселев – Непримиримый (страница 2)

Баркашовцы, все почему-то похожие на «дедов» перед дембелем, ему в ту короткую встречу не понравились – одни разговоры про сионистский заговор… «У нас и своих дураков хватает, нечего наш бардак на происки каких-то заморских врагов списывать…» – решил тогда Иван.

Толпа у вагона, оказавшись без покупателей, явно была настроена на продолжение политической дискуссии.

– Вот ты бы и вёл нас тогда на Москву! – робко, но громко крикнул кто-то из мужиков.

– Да какие из вас, на хрен, вояки… – ответил Иван. – С кошёлками…

И только тут заметил в толпе двоих милиционеров.

– Это кто же здесь такой Стенька Разин выискался? – ухмыляясь, спросил один из них, загорелый и мордатый старший лейтенант. И со злостью: – По какому случаю митинг?

Толпа стала торопливо и молча рассасываться.

– По случаю необходимости покупки пива, – с неприязнью ответил Иван и протянул тётке у вагона деньги. – Шесть бутылок.

Старлей недобро посмотрел на Потёмкина. Впереди натужно и тоскливо загудел тепловоз, и состав медленно стал набирать ход.

Иван поставил бутылки с пивом на стол. Казачина любовно резал своё сало большими, но аккуратными кусками.

– И чего они там гутарили про политику? – спросил он Ивана.

– Да предлагали мне на Москву их вести, – просто и грустно ответил Иван.

– «На Москву», – передразнил казак. – А я вот у себя в станице половину бы перестрелял.

– Это за что ж так? – оторопел Иван.

– А красюки все… – спокойно ответил казак, отрезая ломоть от каравая.

Кровь ударила Ивану в голову. «Красюки!» В памяти вспыхнул рассказ деда, когда он его в детстве в бане спросил, откуда эта пулевая отметина почти под сердцем. «Да это ещё в двадцатом казак один подстрелил». В Гражданскую деда, тогда девятнадцатилетнего вологодского паренька, мобилизовали красные, и попал он на деникинский фронт, под беспощадные казацкие шашки.

– Так с меня, может, и начнёшь? – едва сдерживая бешенство, спросил Иван.

– А ты из коммуняк, что ли? – спросил казак, сжимая нож над салом.

– Эй вы, кончайте этот базар! – свесил голову с полки Евстигнеев.

Потёмкин открыл бутылку пива и выпил его залпом.

«Есть же ещё дураки на белом свете… – со злостью думал Иван. – Красюки… коммуняки… В Чечне я вас что-то не видал, таких героев, мальчишки за вас воюют, только дома щеголяете своими лампасами, понторезы…»

Вспомнил рассказ отца, пехотного комбата в Отечественную, как они зимой сорок третьего на Дону перехватили целый обоз казаков: с бабами и ребятишками на санях тикали с немцами «от красных» всем хутором. Вспомнил, как отец говорил, что в Австрии его батальон схлестнулся с казаками; на кубанках были германские орлы, а рожа у единственного взятого в том бою пленного была – на немецких харчах – того и гляди треснет. Так что к казакам в целом относился Потёмкин без романтического пиетета. Но песню «Едут-едут по Берлину наши казаки…» послушать любил. Иной раз чуть не до слёз прошибала его эта песня…

В их батальоне контрактников – или, как их там называли, «контрабасов», – уже через месяц кампании стало около половины. Заменили на срочников, отслуживших меньше полугода. Мужики были почти со всей России. Ростовские шахтёры, мурманские рыбаки, ивановские мастера с остановившихся ткацких фабрик, орловские, брянские работяги, много воронежских. Кого только не было, а вот из коренных казаков, да и то на срочке, был только один.

Ещё до отправки в Чечню приезжал к нему его отец, поставил в кабинете комбата трёхлитровую бутыль самогона, рядом положил нагайку.

– Ну, как мой сын служит?

А сын его был рослый красивый сержант.

– Он у вас молодец! – ответил тогда Потёмкин.

– Ты правду говори! Если хороший – пей, если плохой – секи его! – И кивнул на нагайку.

Иван тоже посмотрел на неё. Кончик – с утолщением. Слыхал, что казаки в кончик нагайки кусочек свинца зашивают…

Выпили, закусили салом.

А через неделю этот сержант-казак погиб: в строй роты, когда она шла по обочине дороги, влетела иномарка с пьяным новым русским. Троих искалечил, подлец, а сержанта – насмерть…

«Лежу на диване, смотрю телевизор – бегущей строкой объявление военкомата о наборе на контрактную службу, – вспомнил Иван бесхитростный рассказ одного из таких парней. – А почему бы не повоевать? Я каменщик, а полгода сижу без работы».

Другой рассказал: «Как собака и жена начинают лаять – значит, пора на войну собираться». Этот воевал в Югославии, в Африке, ни одной горячей точки не пропустил. А потом вдруг разоткровенничался, когда они закурили с Потёмкиным: «А если правду сказать, товарищ майор, то сейчас поехал, чтобы жене на лечение заработать: детей у нас нет…»

«Стыдно сказать, кто я был в мирной жизни, – говорил сибиряк-гранатомётчик, – товаровед по пушным и меховым изделиям. А в долгах был как в шелках».

Вспомнил усача из Ивановской области: «Землю мне государство дало, а вот на трактор и чтобы скотину купить, пришлось сюда ехать зарабатывать – автоматом».

Вспомнил, как один ивановец, это ещё в первую кампанию, получил расчёт и заплакал: «Сроду в колхозе таких денег в руках не держал, за всю прежнюю жизнь столько не заработал…»

Из нового пополнения особенно поразил Потёмкина один чудак-мужичок из Тульской области, директор сельского клуба: приехал в Чечню контрактником, чтобы заработать на электрогитару для ансамбля из местных ребятишек.

Запомнил Потёмкин и ивановца с лицом старого суворовского солдата: «Я здесь затем, чтобы сыну моему не пришлось с этими „духами“ воевать. Пацан ещё, пусть выучится на программиста, как мечтает, а я за него отвоюю, пока силы есть».

В начале кампании в их батальоне были только срочники. Разные попадались ребята – и нормальные, и затюканные службой.

«Его хоть каждый день умывай – всё равно как поросёнок!» – сказал об одном таком «воине» сержант-усач из Иванова. А паренёк был из Москвы.

– Какое сегодня число, знаешь? – спросил его тогда Потёмкин.

– Не интересовался. Как будет Новый год – ребята скажут.

– Но вот артиллерия вчера особенно сильно стреляла. В честь какого праздника, как думаешь?

– Не обратил внимания. Да каждый день вроде бы так стреляют…

Чернозём под ногтями этого солдата был ещё ставропольский, месячной давности.

– Вшей не накопил? – спросил Потёмкин.

– В голове – нет. В бане же были неделю назад. А до этого месяц не мылись.

– Мать знает, где ты сейчас?

– Знает: в Нижнем Новгороде служу, – ответил солдат. Хотя солдатам сказали, чтобы свой обратный адрес писали так: «Москва-400».

Запомнил Иван рассказ командира роты капитана Четверикова:

– Был у нас в роте мальчишка-срочник, над ним вся рота угорала. Вечно от него воняло – не мылся, не брился. Не солдат, а чушок, забитый, затюканный, как цыплёнок. А у меня одно время вообще не было людей. Думаю, возьму на задание лучше его, чем крутого «контрабаса». Взял его как ишака. Я ему сразу сказал: «Ты ходишь за мной и носишь патроны». У меня их всегда недоставало. Набил ему рюкзак цинками с патронами.

Так этот мальчишка от меня ни на шаг не отходил. Жмётся ко мне как цыплёнок. Когда у меня кончились патроны, мне его даже звать не пришлось. Рядом пули свистят: на меня весь огонь перенесли. Я поворачиваюсь – пули свистят, а он на голом месте лежит. Меня такая собачья преданность до глубины души потрясла. Я ему только магазины пустые швырял, он их заряжал.

В батальон пришли, я роту построил и говорю: «Слушайте, волки. Если хоть одно слово в его сторону, хоть один плевок – расстреляю, ей-богу». И все мои бойцы вдруг вспомнили его имя, да и он приободрился. Потом мой сержант подходит: «У него скоро дембель. Клянусь, через месяц вы этого ботаника встретите где-нибудь в Москве или в Питере и не узнаете». – «Это почему же?» – «Он мимо пройдёт, и вы его не узнаете: будет в галстуке и на хорошей машине».

Ждём вертолёт за дембелями. Этот солдат подходит: «Можно мне с вами на крайнее задание сходить?» – «На крайнее – не возьму». – «Но я же тогда больше никогда в жизни не смогу сходить в разведку!» – «Сиди всю ночь в роте, топи печку, целей будешь». Утром прилетел вертолёт. Я его обнял и: «Кругом, бегом – марш!» Надеюсь, добрался, дома сейчас… Хоть кого-то война перевоспитала…

И всё же из десяти срочников нормальный, более-менее подготовленный по своей специальности солдат был один, не больше. Особенно невзлюбил Потёмкин батальонных поваров: трое, а готовили так, что убивать пора, зато каждый вечер считают на калькуляторе, сколько за день заработали, потом галетами хрустят, как мыши.

Срочники даже обрадовались, когда в батальон где-то через две-три недели после начала кампании прибыла первая большая партия контрактников, сразу повеселели. Мужики быстро научили молодых ловко ставить палатки, дров заготовили, умываться стали заставлять. Даже маменькины сынки быстро становились солдатами. Сколько раз бывало: остановится колонна в чистом поле, а уже через минуту звенят пилы, стучат топорики, без суеты поставили палатки, печки, траншеи-нужники выкопали, уже и кухня дымит, а скоро и кашей с тушёнкой запахнет.

За первый месяц кампании их разведбат место дислокации менял раз пятнадцать-двадцать. В считаные минуты после получения приказа на движение – весь скарб в машинах, а на месте, где был лагерь, – чистота и пустота.

– Чтоб ни одной пустой консервной банки не валялось! – гремел комбат.