Валерий Казаков – Автопортрет, которого нет. Повесть и рассказы (страница 5)

Странно, конечно, всё это. Но почему-то и такую жизнь я всё равно люблю, чего уж там. Ксюшу свою люблю, мать люблю, детей своих несмышлёных, реку в кружеве цветущей черёмухи, череду тополей за рекой. Всё живое люблю, всё красивое. Хотя, может быть, все это происходит от примитивного ощущения силы в моем молодом теле. У меня большая косматая голова на мощной и загорелой шее, густая, но аккуратная борода, длинные жилистые руки. Когда я пробую петь что-нибудь в пьяном виде – женщины начинают испуганно озираться, дети принимаются плакать, собаки – выть. И правой рукой я всех знакомых парней перетягиваю в два счета, только забыл, как эта борьба по-научному называется. В общем, мелкий народ в нашем селе смотрит на меня с уважением, старики – с завистью, а молодые женщины – с лукавым любопытством. Если день или два я просижу без дела, то внутренняя энергия начинает меня переполнять. Жадными глазами я провожаю всякую молодую женщину, соблазнившую меня игрой крупных ягодиц под яркой шелковой юбкой. Я гляжу на эту юную женщину и испытываю странное телесное томление, мысленно представляя, как она может выглядеть обнаженной.

Я знаю, что в Красновятске нет человека, который был бы сильнее меня физически. Но в душе… В душе я почему-то боязлив и подавлен, я излишне прост и стеснителен. Я не отёсан. Мне стыдно выставлять себя напоказ. Я остро ощущаю гнет странной скованности… Я добр, но подавлен каким-то непонятным таинственным грузом, и потому не ставлю перед собой высоких целей, боюсь больших задач. Только мечтаю. Жизнь моя слишком приземлена, слишком похожа на привычное исполнение долга. Вот только какого долга и перед кем, я порой понять не могу.

Вечером после ужина я часто выхожу на крыльцо, сажусь там на гладкие деревянные ступени и смотрю в сад. Идет мелкий дождь, пахнет чем-то парным и пряным, странным образом бередящим мне душу, и не проходит в моей душе чувство неожиданного слезного восторга перед всем этим зелёным и синим, голубым и дымчатым, что принято называть природой. Мелко подрагивают под каплями дождя резные листья клёнов, пошевеливаются и трепещут листья черной смородины, пышная зелень томатов покрывается серебристым бисером, и доносится откуда-то тихая музыка Свиридова к драме Пушкина «Метель». И под эту чудесную музыку мне хочется жить долго и счастливо, пусть даже в трудах и заботах, в извечном российском ритме, когда от цели к цели – шагать и шагать, не зная, дойдешь ты до неё когда-нибудь или не дойдешь вовсе. Я успеваю подумать о своей исключительной чувствительности к музыке, о тяге к стихам и прозе, о живописи, но в это время выходит из дома Ксюша, видит меня взволнованного и деловито спрашивает:

– Что это с тобой?

– Сам не знаю, – отвечаю я и гляжу на неё влажными глазами снизу-вверх.

– Хватит о пустяках думать, милый мой… Посмотри, весь наш сад бурьяном зарос. Крапива уже выше забора, и в междурядьях на картофельном поле чего только нет. У соседей, вон, в саду, как в парке – порядок. А у нас?

– Ладно.

– Что ладно?

– Сделаю. У нас будет лучше, чем у соседей.

Странный всё-таки она человек. Как только увидит меня сидящим без дела, так сразу старается подыскать мне какую-нибудь работу, а сама, между тем, любит перечитать роман Гончарова «Обломов», особенно после того как посмотрела фильм Никиты Михалкова, снятый по мотивам этого романа. Я подозреваю, что она тайно любит Илью Ильича – этого лодыря беспросветного, жалеет его, старается понять. Расплакаться готова от его беспомощности, но при этом на мои чувства порой внимания не обращает, когда я погружен в свои сокровенные мысли. Привыкла, наверное, ко мне. Хотя, чем я хуже Обломова? Все мы, русские люди, немного Обломовы. Всё можем, всё знаем, но ничего менять не хотим. И не лень это, не равнодушие, но какая-то странная апатия. Вечная надежда на то, что жизнь сама всё поставит на свои места. И когда эта апатия пройдет – не известно. Нам бы красотами мира восторгаться, умно рассуждать, да переживать за Россию матушку на сытый желудок – вот мы уже и счастливы. А чуть что посложнее – у всех одно желание – спрятаться от трудных проблем подальше, переждать, перетерпеть. Даже самое плохое вынесем, лишь бы не голодать.

Придя домой, я ложусь на диван, закладываю руки за голову и думаю о том, что когда-нибудь в нашем саду наступит осень, запахнет яблоками, листья на садовой дорожке будут лежать похожими на яркие солнечные пятна. Зарево калин осыплется после заморозков на землю веером красных брызг. Борис Николаевич Куншин позовет меня красить крыши в местном санатории, Иван Голенищин пригласит сколачивать деревянные ящики под пивные бутылки. А на будущий год, если повезёт, я пойду с Андреем Петровичем Масуновым бани рубить. Плотникам сейчас хорошо платят, и топор с острым лезвием у меня есть. От отца остался. В прошлом году, когда работал в школьной котельной, я этот топор на новую рукоятку пересадил, наточи как бритву.

Мои бывшие одноклассники вышли в люди, добились твердого положения в обществе, нашли образованных жен, а я как-то случайно попал в кочегары и не могу никуда сдвинуться. Засосало, заело. Не помогло даже мое высшее образование. Работы по специальности я не нашел. Сейчас с одноклассниками я предпочитаю не встречаться. Стыдно. Мне кажется, что они на меня смотрят свысока. Хотя, как им это удается я, откровенно говоря, не понимаю. Потому что рост у меня – метр девяносто два… Они всегда улыбаются разговаривая со мной, всегда стараются надо мной по-дружески пошутить. А мне не до шуток. Лицо у меня делается какое-то деревянное и правое веко начинает подергиваться… Мне тяжело с ними. Может быть, им, правда, хорошо со мной, и смеются они от души, и шутят без ехидства, но мне все равно как-то неловко. С ними я чувствую себя несостоявшимся бездарным человеком… Нет, я, конечно, счастлив, я силен, здоров, у меня есть жена и дети, которых я люблю. В свободное время я пробую писать стихи и рассказы. Но счастье мое какое-то странное, скрытое, пришедшее ко мне от земли. Счастье в трудах и заботах.

Хотя порой мне кажется, что на земле и не должно быть иного счастья.

Дед Степан

Моя мать часто говорила, что своим обликом я напоминаю ей деда Степана. Скорее всего это из-за моего высокого роста, потому что мой дед по материнской линии тоже был высоким и солидным. На старых фотографиях он очень напоминает действительного статского советника. Полноватый, в пенсне и хорошем костюме, с неизменной цепочкой от карманных часов, изображающей золоченый прогиб. Исполненный важности, гладко причесанный, он производил впечатление состоявшегося и состоятельного человека. Хотя был родом из обыкновенной крестьянской семьи.

В юности дед Степан очень любил полежать на кровати, или, попросту говоря, поспать. И пристрастие это было у него таким могучим, что он порой не мог с ним справиться. Он мог заснуть, сидя где-нибудь в летнем саду под раскидистой яблоней, и даже научился спать на ходу, если до этого долго занимался тяжелым физическим трудом.

Однажды с ним произошел такой случай. Дед помогал своему отцу на севе яровых. С полным лукошком зерна шагал по мягкому весеннему полю и бросал зерно на вспаханную землю. Его волосы обдувал теплый ветер, над головой пели жаворонки, а где-то сбоку светило оранжевое солнце. У деда было хорошее настроение, он чувствовал себя здоровым и сильным человеком, которому любая работа не в тягость, поэтому он не заметил, когда случайно заснул. Во сне на какое-то время дед потерял нужную траекторию движения. То есть вместо прямой – пошел по гипотенузе. И где-то на середине пути оступился в реку. Хорошо река оказалась неглубокой. Дед даже не расстроился, просто пришел в себя, освежился и стал сеять дальше.

В молодые годы мой дед был очень уравновешенным человеком. Чтобы чем-то его расстроить нужно было приложить немало усилий. Он быстро рос и поэтому любил вкусно покушать. Бывали случаи, когда он ел и не наедался, и по этой причине ощущал странную внутреннюю неудовлетворенность. Порой он чувствовал некоторое стеснение за свой хороший аппетит, но это было не всегда.

Однажды на масленицу он отправился в гости в соседнюю деревню, где жила его тетка Пелагея. Тетка встретила Степана радостно, расспросила его обо всем и решила угостить Степана горячими блинчиками. Степан от блинов не отказался. Сел за стол, стал есть блины с топленым маслом, и незаметно вошел во вкус… Войти-то вошел, но обратно не вышел. Даже стеснительность не помогла. Степан ел и ел, благо блины у тетки не кончались. Но, когда теткина поварешка стала «бегать по голу» – по дну ведерной кадушки, где было замешано блинное тесто, а племянник всё ел горячие блины с хорошим аппетитом, тетка стала поглядывать на него тревожно и задумчиво. Как бы в некотором замешательстве. А когда всё тесто закончилось, сказала:

– Вот, кажется, и масленице конец.

– Уже? – запальчиво переспросил Степан с таким видом, как будто съел всего один небольшой блинчик.

– Да, – ответила тетка, заглянув в пустую кадушку.

Дед поблагодарил тетку за угощения и вышел на улицу. Там была первая мартовская капель. Дул теплый южный ветер. Настроение у деда было прекрасное, поэтому он домой не пошел, а решил заглянуть к дяде Никифору, который жил в соседней деревне. Масленица все-таки.