Валерий Казаков – Автопортрет, которого нет. Повесть и рассказы (страница 4)

Летом каждое погожее утро я выходил в сад и смотрел, как из-за леса медленно поднимается солнце. Когда оно поднималось чуть выше кромки деревьев, всё вокруг сразу становилось золотистым и ажурным, как на картинах Архипа Куинджи.

– Может и ты когда-нибудь такой же сад вырастишь, – говорил порой отец, подходя ко мне. – У каждого человека на земле должен быть свой сад.

– Ладно, – привычно отвечал я.

– Только это не просто, – продолжал отец. – Для этого много времени нужно. Много труда и много терпения.

Иногда по вечерам отец с матерью вполголоса рассуждали о моем будущем. Я слушал их и не находил в этих речах ничего обнадеживающего для себя. Мне почему-то казалось, что у родителей на мой счет могло быть более лестное мнение. Помню, отец говорил: «Старших выучим, постараемся дать им высшее образование, а этого учить не будем. У него к ученью тяги нет. Зато силы в руках много. Пусть живет возле нас, помогает нам по хозяйству. Это у него хорошо получается. А потом, когда посерьёзнее станет, пусть сам себе дорогу ищет. Если учиться придумает – бог с ним, а если нет – ничего страшного».

Отца больше нет, но его слова, сказанные когда-то, начинают сбываться. Он считал меня человеком впечатлительным, но недалеким, излишне скромным и неуверенным в себе. Это как раз то, что я сейчас чувствую. Я хорошо рисую, неплохо играю на гитаре, иногда сочиняю стихи, потом к стихам пробую подобрать музыку. Моя голова всегда забита разного рода планами, задумками, мечтами. Мне многого хочется достичь, познать, приблизить. Но всё чаще мне не хватает времени на поиски своего пути. Поэтому я успеваю выполнять только обязанности мужа и отца, а всё остальное откладываю на потом. Я не верю, что весь такой волшебный мир кругом состоит только из темных теней и несбыточных иллюзий. Нет, нет. Он красивый, живой, пахнущий цветущей черёмухой, в запахе которой я ощущаю восторг и смятение. Мне кажется, что у меня ещё масса времени впереди. Я ещё всё успею. И хотя сейчас у меня за плечами лесной техникум и лесной институт, мне кажется, что ничему я там не научился. В этом отношении отец оказался прав.

Когда я впервые увидел свою будущую жену, когда впервые подошел к ней, то почувствовал такое сильное волнение, что ничего не смог ей сказать, только ясно ощутил, как во мне что-то ожило и зашевелилось. Моя будущая жена была в светлом капроновом платье, на котором хорошо выделялись крупные кленовые листья кофейного цвета. На ногах у неё были белые гольфы и серые туфли на высоком каблуке. Дело, кажется, происходило на танцах, в нашем стареньком Доме культуры, на фасаде которого висел плакат со словами: «Сила партии – это её народ!».

Помню, когда я достаточно осмелел, чтобы заговорить с ней, она лукаво улыбнулась мне и сказала, что примитивная танцевальная музыка, которая тут звучит, ей давно не нравится, а скука сельских вечеров гнетет. Немного помолчала, изучающе глядя на меня, и добавила, что в последнее время она всей душой полюбила музыку Гектора Берлиоза. Что она была бы рада послушать вместе со мной несколько арий из его знаменитых опер в исполнении Энрико Карузо. А жить она хотела бы где-нибудь во Франции. К примеру, в Париже, на улице святого Лаврентия, или в парижском пригороде Сен-Дени.

Надо признаться, это меня поразило в ней больше всего. Крыть стало нечем, и я тускло признался, что поднимаю одной рукой два пуда десять раз. А ещё, если понадобиться, могу целую неделю голодом просидеть. Она с иронией посмотрела на меня и ничего не ответила. Я отчетливо почувствовал, что этого мало и начал рассказывать ей о всех других моих достоинствах. Вскользь вспомнил и про то, что в любой уличной драке всегда выхожу победителем.

– Нет, нет, не говори мне об этом. Не надо. Хотя бы в первый вечер не говори, – умоляюще залепетала она. – Это неприлично.

– А ещё я рассказы пишу. И стихи, – добавил я.

– Что? – удивленно и радостно переспросила она. – Ты пишешь рассказы?

– Пишу, только их пока что нигде не печатают.

– Это очень интересно. Расскажи мне о том, где ты берешь сюжеты для своих рассказов? Что тебя больше всего интересует?

– Я дам тебе что-нибудь почитать, и ты сама во сем разберешься.

Ночи тогда были длинные, гулкие, наполненные шелестом листвы и пронизанные лунным серебром. В этих ночах без умолку пели птицы и распускались цветы.

Сейчас моя Ксюша никогда не вспоминает о тех ночах, хотя иногда мне кажется, что только тогда я и был по-настоящему счастлив. Мы гуляли по ночному Красновятску и мечтали о будущем, как все влюблённые. В этих мечтах мы вольно и весело жили одной любовью вдали от натурального хозяйства, сельских будней и тяжелых житейских забот. В этих красивых мечтах мы почему-то имели много денег и всего одного, очень умного и курчавого ребенка, который должен был стать профессором консерватории или на худой конец видным музыкантом во фраке с бабочкой. Сейчас трудно представить, как дороги были нам эти мечты, как гармонично они сочетались с нашими желаниями.

Разве мог я тогда представить, что очень скоро буду зарабатывать на жизнь тяжелым физическим трудом. Тогда это казалось кощунством, низвержением с вершин, несусветной глупостью. Но время делает свое дело. Мечты остаются мечтами, а человек постепенно привыкает ко всему, что раньше казалась ему невозможным.

Прошло какое-то время и вот я уже работаю в нашей старой столовой на главной улице Красновятска. Не поваром работаю, нет, обыкновенным разнорабочим – шабашником. Мы с другом ломаем печи, в которых когда-то пекли хлеб. Перестройка – ничего не сделаешь. По всей России сейчас что-нибудь ломается, вот и мы тоже не отстаем от других. В этом году зима была тёплой, школьную котельную по этой причине закрыли рано, вот я и остался на всё лето без работы.

Помню, здесь, на нижнем этаже, где располагалась пекарня, всегда было сумрачно и тесновато, но зато вкусно пахло свежеиспеченным хлебом. Хлебный дух от пекарни по ветру разносился на несколько улиц в округе, так что, продвигаясь к источнику волшебного запаха, можно было выйти к пекарне и купить хлеб ещё горячим, с тонкой хрустящей корочкой. Говорят, приезжие люди так и поступали. Сейчас хлеб пекут в районном центре и очередь за ним никто не занимает заранее. Хлеба везде навалом.

Ломать печи просто. Кирпич за весну отсырел и отваливается из печной кладки без особых усилий, зато выносить на улицу тяжело. Мой друг, которого я в шутку называю бригадиром, уверяет, что в старых печах этого кирпича тонн двадцать, так что мы ещё продешевили, оценив эту работу в десять тысяч рублей. Правда, договор уже подписан и возмущаться сейчас смысла нет. Работа у нас тяжелая, ничего не скажешь, но бригадир уверяет, что сделаем мы её быстро. Ему почему-то кажется, что всё можно делать быстро, легко и весело.

От постоянного напряжения на этой работе у меня обильно потеет спина, гудят руки, рубаха прилипает к лопаткам, пальцы на руках сами собой разгибаются под тяжестью носилок, но я старюсь не унывать, старюсь не сдаваться. Иногда я мечтаю о том, что скоро получу свои пять тысяч рублей и куплю у соседа мотоцикл «Минск». Будем с женой ездить на нем за ягодами и за грибами, а потом и на рыбалку по выходным. Ксюша будет рада.

Отдыхаем мы с напарником редко, сидя на груде холодных кирпичей возле забора. Иногда покупаем по кружке пива, иногда – бутылочку красного под названием «Плодовоягодное». Бригадир кладет под зад рукавицы, с облегчением вздыхает и закуривает. Крепкий мужик, ничего не скажешь. Он ниже меня ростом и в плечах неширок, но удивительно жилист. Лицо у него некрасивое, какое-то слишком длинное и бледное, нос широкий, лоб низкий, а глаза маленькие и увертливые, с тайным блеском внутри. Так сразу и не поймешь, что в них. Усталость или ирония.

Обычно, закурив сигарету, бригадир начинает рассуждать.

– Да, – говорит он, – в мои-то годы пора бы уже головой работать, а не руками. За сорок перевалило. Хотя сейчас головой тоже много не заработаешь. Особенно в таком месте, как наше. Это в столицах сподручнее головой-то. Там другая жизнь… Вот, не поверишь, Андрей, сколько лет живу, столько и завидую столичному люду. Особенно тем, кто руками-то не работает. Потому что грамотные люди в большом городе всегда при деньгах. Э-х-х-х, черт возьми! Ты не живал, небось, в Москве-то?

– Не приходилось, – ответил я.

– А у меня вот было однажды после севера. После того, когда я выбрался из Воркуты… Я там, в Москве-то, все деньги прокутил, которые в шахте заработал. И не жалею. Зато настоящей жизни попробовал, франтом походил. Сейчас есть что вспомнить. Ведь нынешняя-то жизнь – это сплошное фуфло.

Выслушав это признание, я понял, что и моя жизнь, наверное, тоже фуфло. Только мне она почему-то нравится, и менять её я не собираюсь. Правда, иногда вдруг опомнюсь и подумаю с тоской: неужели это всё никогда не кончится – счастье моё в трудах и заботах? Но остыну малость, отдохну, погляжу вокруг влюблёнными глазами и задам себе вопрос: а что ещё мне нужно? Было бы здоровье – всё остальное приложится. Вероятно, редкий человек в России знает, что он такое на самом деле. Как ему жить положено, чем заниматься? Вот и я тоже ничего толком не знаю. Душа к чему-то высокому стремиться, а тело заковано в жесткие рамки привычных обязанностей и забот. Должно быть из-за этого мне всё время приходится преодолевать себя. Ведь не знаешь порой, что для тебя важнее – тело, уставшее от каждодневных трудов, или душа, порой парящая в небе?