Валерий Карибьян – Пансионат (страница 5)
– И пускай сахару поменьше ложит!
– Тобишь, пусть ложит, но только по одному веслу на рыло!
Качели так зашатались, что чуть не вывалили нас на гальку, как ковш экскаватора вываливает содержимое на землю.
Долгая, молчаливая пауза.
Набежали тучи, море заволновалось.
– Что-то менять, бегать туда-сюда… Скоро мне стукнет сорок пять, Алёна. Ты хоть и младше, но мы оба уже…
– Вот только про возраст мой не надо.
– Брось дуться. – Я приподнялся и сел – качели, покосившись, зарылись еще глубже. – Ты знаешь, о чем я.
– Как скажешь. – Она умела вовремя остановиться, проявляя женскую мудрость, когда назревала буря в разговоре, и то, что мы никогда, в сущности, сильно не ругались, почти полностью ее заслуга.
– Давай прогуляемся.
– Куда, Вадим Петрович?
– Куда-нибудь – мне с тобой везде хорошо.
– И поэтому ты хочешь поскорее сбежать в свою Москву? – (А это тот редкий случай, когда выдержку нужно проявить мне.)
Глава 4. Встреча
Нашему знакомству, которое было отмечено на каменистом берегу в уютном ресторанчике в виде корабельной палубы со всеми фоками, штоками, рангоутами да парусами… вчера стукнуло три года. Нумерологи могут поломать голову: 22.22. Когда мы впервые встретились с Алёной в сквере недалеко от моего дома, оказалось, что она по-прежнему живет совсем близко, буквально через пару зданий, и за все эти годы мы ни разу не общались, хотя знали друг друга в лицо. Девчонка из соседнего двора, которая держалась подальше от шумных компаний и ходила с парой таких же благополучных, немного надменных подружек. Впрочем, наши интересы вряд ли бы совпали при другом раскладе: когда мне было шестнадцать, ей исполнилось всего одиннадцать.
Люди говорят: «Всему свое время» (это я про встречу через тридцать лет). Да люди много чего говорят, и если угадывают, то очень любят этим хвалиться. Сегодня доморощенными админами хомячных пабликов еще модно пóстить всякие там афоризмы да «эпические» цитаты с претензией на «умные» завертоны – работает это всё часто ситуационно или не работает вообще, но людям так думать неудобно (позитивное мышление, черт бы его побрал). И пресловутая Aurea mediocritas – Золотая середина вроде у каждого своя, а чтобы это понять, достаточно пораскинуть собственными мозгами, хватит даже скудной их доли.
Я сидел на скамейке, читал книгу в тихое солнечное утро. Накануне прошел ливень – и море было грязное, поэтому я отправился в сквер рядом с домом, а не на пляж. Стоявший всюду запах субтропического дождя смешался с пахучей хвоей, на тисах и самшитах заливались неугомонные птицы. Азалия раскрывалась в тот день красно-розовыми бутонами и сверкала бусинками капель. Замусоренная палками ломаных веток дорожка сквера с потемневшей вокруг нее почвой блестела свежей влагой.
В тот день Алёна проходила мимо и нелепо поскользнулась. Она смешно приземлилась на четвереньки и чуть не впечаталась своим аккуратным носиком в лужу. Ее дамская сумочка слетела с плеча, рухнула на землю и выбросила наружу всякую дребедень, звонко клацнув фермуаром. Всё произошло напротив скамейки, на которой я продолжал сидеть удивленный и страшно тормозил.
Не отводя глаз от земли, она зарычала и произнесла сквозь зубы, продолжая стоять в нескромной позе:
– Оказать помощь даме не хотите?
– Да я и мужчине помог бы – не вижу разницы… – ответил я спокойно. – Но мне кажется, у вас такой нрав, что вы вполне справитесь сами. – (Черт замкнул меня подшутить над этой штучкой с характером.)
– Ах вот как. – Похоже, она приняла мои слова за издевательство, но это было не так – просто я не люблю намеки с претензиями и хотел уже было помочь, как следующая реплика охладила мой порыв:
– Креститься надо, когда кажется.
Я откинулся обратно на спинку.
– Возможно. Только у меня с Богом неоднозначные отношения.
– Но при этом вы Его упомянули.
Я пожал плечами. Она язвительно добавила:
– Так профилософствовали, будто бы Бога нет. Тогда как, по-вашему, можно иметь отношения, пусть и неоднозначные, с тем, кого не существует?
– Это была фигура речи.
– Да ладно?
– Остальное – ваши домыслы.
– Совсем нет. Вы сказали именно то, что хотели сказать. Только мне чужие душевные страдания не интересны. По крайней мере, страдания незнакомого мужчины. Своих хватает.
– Мужчин или страданий? Или всего сразу?
– Я не страдаю. И как раз потому, что у меня нет мужчины. – И отдельно подчеркнула: – На данный момент.
Алёна самостоятельно встала с колен, гордо закинула растрепанные волосы назад (завитые кончики промочились в луже, оказавшейся напротив ее лица в момент приземления) и пропищала специально высоким голоском:
– Хорошо. – Она поправила белое платье с испачканным подолом и отряхнула с него налипший мусор. – Вот это все, я так понимаю, – она смешно развела перед собой руками, указывая на вывалившиеся из сумочки предметы – жест, какой делают фольклористки в кокошниках, исполняя народный танец, – мне тоже собирать без вашей помощи?
– Ну, раз вы смогли до этого взять такой сложный рубеж – и подняться самостоятельно…
– Хорошо, – стервозно бросила она, сгребла в свою сумочку многочисленные вещицы, гордо запрокинула подбородок и пошла дальше, вернее, поплыла, но зачем-то в другую сторону.
Я открыл книгу и стал читать дальше. Через пару секунд боковым зрением увидел, как Алёна остановилась, постояла какое-то время, не шелохнувшись, развернулась и зашагала в мою сторону, размахивая дамским клатчем. В этот раз я не стал отрываться от книги, делая вид, что мне безразлично. Она подошла к скамейке и шумно на нее рухнула. Рейки – влажные, покрытые облупленной коричневой краской – надрывно хрустнули, при этом Алёна тогда, как и сейчас, лишним весом не страдала.
– Я протер скамейку только под собой, когда садился. А под вами мокро, и платье у вас зачем-то белое в такую погоду. – Мои глаза продолжали неотрывно скользить по строчкам ясного шрифта.
– Ну что вы. Поду-умаешь. Быть мокрой – не так страшно, как упасть и просить помощи безучастно наблюдающего за тобой мужчины.
– Попросить – не всегда зазорно. А вот не просить и ждать, чтобы по вашу душу люди сами прочухались – скверная женская манипуляция.
Симпатичный ротик Алёны так скривился, когда я перевел взгляд с книги на нее, что стал похож на прямую диагональную черточку (до сих пор не пойму, как это у нее так получается, если захочет).
– У вас красивые губы, а вы их поджимаете.
– Что?
– Вы ведь шли в другом направлении, когда упали.
– И когда не дождалась с вашей стороны участия.
– Выронили сокровища из сумочки.
– О, несметные. Выронила и собрала без всякой надежды на поддержку.
(Этот несвойственный нам обоим, вычурный и наигранный разговор, разыгравшийся непонятно как, звучал забавно, как будто в сквер на машине времени Герберта Уэллса переместились люди из конца позапрошлого века.)
– Наряд у вас вечерний.
– Угу.
– Только цвет не сочетается с погодой – много грязи и сырости вокруг из-за ливня накануне, хоть и солнце сегодня ясное.
– Угу.
– И?..
– И не будет у меня сегодня джаза в Летнем театре. С таким-то видом. —
Снова развела руками, как в народной пляске. – Я просто не успею переодеться, – заявила она с такой претензией, будто вина за это лежит исключительно на мне.
– А что, по утрам в Летнем театре проходят концерты? Обычно их дают вечерами.
– Фестиваль мэтров и юных дарований. Всего три дня. Сегодня последний. Вчера и позавчера я не смогла. С одиннадцати утра до девяти вечера. С перерывом на обед – можно сходить в столовку неподалеку.
– В эту ужасную тошниловку?
– Грубиян.
– Вам нравится джаз?
– Нет. Просто концерт бесплатный.
– Значит, не нравится. А я люблю джаз, хоть и ничего в нем не понимаю. Говорят, джаз – интеллектуальная музыка для истинных гурманов.
– Ох, но вы же в нем ничего не понимаете.