Валерий Храмов – Концертмейстер. Роман в форме «Гольдберг-вариаций» (страница 20)
Многое вспомнишь родное, далекое,
Слушая говор колес непрестанный,
Глядя задумчиво в Небо широкое…
Последнее слово было сказано — пропето с такой пронзительной проникновенность, что я не стал играть четыре завершающих такта романса, которые повторяют вступление. Просто тихо — тихо взял завершающий аккорд, замерев вместе с певицей…
Публика выдержала паузу(!) и дружно поблагодарила нас аплодисментами, как показалось, искренними. Стало ясно, что все плохое осталось позади. Мероприятие состоится. Более того — превращается в концерт. А это уже новый уровень, это победа! Оля сама подбирала романсы. В какой-то момент я вспомнил о том, что жанр нашего выступления лекция-концерт, посмотрел в сторону «предбанника», но Танечка так и не появилась. Комендантша своей мощной фигурой закрывала выход. Пришлось опять говорить-рассказывать о поэзии, музыке — что-то вспоминал, что-то на ходу выдумывал. Оля, отдохнув, с новыми силами, включаясь в атмосферу импровизации, придумывала все новые и новые краски…
В завершении она спела романс на слова Лермонтова, закружив в музыке булаховского вальса гениальнейшие стихи поэта: «Нет, не тебя так пылко я люблю»… Дошла до последнего припева и просто сказала — «НЕТ!», бросив решительным жестом правую руку вперед. А я стал играть мелодию бурно, с энтузиазмом. В какой-то момент она опять подхватила, вступив на полуслове, — «…я прошлое страданье и молодость, и молодость, погибшую мою!», — закончив романс под крики браво и бурные аплодисменты.
Несколькими поклонами отблагодарив слушателей, мы покинули сцену, обозначив окончание концерта. Но публика не отпускала — нас вызвали еще и еще раз. Пришлось петь «на бис», что Оля сделал не без удовольствия, и лишь после трех песен мы окончательно покинули сцену, оказавшись в объятьях излучающей счастье Ираиды Николаевны. Она засуетилась, стала бегать вокруг нас, услужливо «кудахтать». А Оля царственно, как оперная дива, спустилась по лестнице на первый этаж, задавая притворные вопросы — «я правильно иду? а теперь сюда?» — всем видом показывая, что она все забыла, что все еще в образе, все еще на сцене, а такие мелочи, как кабинет коменданта общежития ее совсем не интересуют. А кудахтающая Ираида вела ее по правильному маршруту.
Женщины собрались вместе и о моем существовании забыли, дав, наконец, возможность осмотреться по сторонам. Хотелось хоть чуть-чуть изучить быт работяг. Но не получилось. Ко мне подошел только что спустившийся по лестнице слушатель. Он сидел в первом ряду и запомнился. Чувствовалось, что смущается. Пришлось помочь, тепло поприветствовав. Мужик сообщил, что его ребята прислали:
— Ты, парень, прости, что мы вас так встретили — не разобрались поначалу. Да и Николавна надоела — наглая баба… Нам понравилось, спасибо.
— Рад, — говорю, — все нормально. Вы нас прекрасно встречали. Пойдем Ольгу Васильевну поблагодарим, ей будет приятно.
Я постучался к женщинам. Услышал знакомый голос Оли — «Войдите». Заглянул. Музыковед сидела полуживая, со все еще «размалеванной» тушью физиономией. Попросил Олю выйти. Она с готовности появилась в коридоре и сделала все как надо. Выслушала неловкие извинения работяги, с артистическим изумлением широко раскрыла глаза, ответив:
— Что Вы? Меня давно так слушатели не благодарили. Передай «мальчикам», что певица крайне очарована их вниманием.
— Приезжайте к нам еще, — попросил слушатель, все еще смущаясь.
— Обязательно, но с новой программой. Повторяться не будем!
С этими словами Оля оставила нас и пошла утешать Татьяну. Я крепко пожал мужику руку, извинился, и хотел было покинуть благодарного слушателя. Но он меня задержал — ненадолго:
— А ты правильно сказал. Нельзя каждый вечер одно и то же по телевизору смотреть. Романсы тоже слушать нужно.
— Вы бы телевизор включили, — вдруг вспомнил я начало концерта, — там хоккей еще идет, последние минуты, правда. Хоть счет узнаете.
— Да не волнуйся, — с хитрой улыбкой ответил мужик, — мы счет знаем: наши… просрали. Смотреть — только расстраиваться.
— Откуда узнали? — вопрошаю с удивлением.
— А у бригадира племянница в Москве на телевышке работает инженером. Он ей позвонил, она сказала — по большому секрету. Бригадир нам счет сообщил как раз перед вашим концертом!
— Ну, хитрецы, — чего ж вы на Ираиду напали.
— Из принципа! Пусть знает зараза, как на рабочих бочку катить! Мы и ответить можем.
Расставшись с благодарным слушателем, я вернулся в женский коллектив. Тут все было без изменений. Татьяна плакала. Оля утешала, но своеобразно:
— Танечка не плач. Все прошло замечательно. Что произошло на самом деле им знать не обязательно. Если, вдруг спросят, скажи — «концерт отработали нормально». Но, — Оля, сделав театральную паузу, с хитринкой посмотрела в мою сторону, — концертмейстера ты должна отблагодарить! Какой молодец, какой мужчина — мечта.
Ираида с готовность поддержала. Но Татьяна только зарыдала с новой силой.
Тут я заметил, что женщины уже начали коньячком отмечать окончание концерта. Рюмки были «нолиты». Я вошел не вовремя. Ираида, заметив, что в их компании трезвым остается только «герой дня», засуетилась, нашла еще рюмку, протерла, но я остановил процесс:
— Девушки, извините, я не пью. Просто посижу рядом с вами. Мне будет приятно.
Девушки возражать не стали.
За разговором намекнул, что хоккей закончился, и наш водитель скоро явится.
— Вот же паразит, — с негодованием выразилась Ольга, — «так занят, столько дел», нарассказывал нам историй. А на самом деле — они хоккей «смотрют». Татьяна, — солистка вернулась к воспитательной работе, — быстро иди умывайся, приводи себя в порядок. Этот холуй-доносчик ни о чем не должен догадаться.
Танечка послушно покинула стол и вышла в коридор, захватив с собой косметичку. Как я понял, она знала куда идти — пока мы пели, маршрут был хорошо изучен. Через минут десять музыковед вернулась. И выглядела — вполне! Я, не удержавшись, сделал ей комплимент. Оля с пониманием, знаками показала Татьяне — «все хорошо».
Скоро явился и сам «паразит», водитель-«хоккеист». Оля не преминула поехидничать по поводу счета. Разоблаченный «телазритель» замялся, растерялся, и всю дорогу молчал, наверное, раздумывая о том, как будет оправдываться, если певица пожалуется начальству. Сначала отвезли Олю, потом Татьяну. Обеих проводил. Таню было искренне жаль. Она не плакала, но глаза говорили — безутешна.
— Не грусти, — решил напоследок сказать несколько слов в поддержку, — ты ни в чем не виновата. Девушку бросать на растерзание толпе разгневанных мужчин — бесчеловечно. Тут филармония сплоховала.
— Я поняла, — сообщила Татьяна, уже со злостью блеснув взглядом. — Они всё знали! Они меня предали! А ведь были такими ласковыми, столько комплиментов говорили всегда!
— Это их проблемы. Все прошло прекрасно, несмотря на подлость твоих коллег. Забудь.
Довел лектора-музыковеда до двери. Пока шли, она сообщила, что живет с родителями, что есть молодой человек, но с ним не все ладно — трудная любовь.
— Развеселись, а то испугаешь родню, — посоветовал напоследок.
Татьяна на прощание наградила улыбкой. Хотел пошутить — «и это все?», но вовремя сдержался.
Водитель ждал. Был недоволен. Буркнул:
— Хотел уже уехать, подумал, что ты у нее останешься.
— Да я бы с удовольствием, да вот только она — против. Лектор-музыковед не нам концертмейстерам чета. Меня больше шоферские жены любят.
После этих слов настроение водителя стало еще хуже. Он так и не нашелся, чем ответить на дерзость. Доехали быстро. Я покинул автомобиль, не попрощавшись — пусть этот «холуй директорский» помучается.
… … …
А между тем, работа в институте продолжалась. Меня не беспокоили, знали, что поступил аспирантуру, значит, наукой занимаюсь, а для педагога высшей школы это главное. Но произошло событие, которое вдруг нарушило привычную жизнь: меня с коллегами пригласили к проректору по науке. Кабинет проректора я посещал не в первый раз, но раньше его занимал другой проректор. Он рекомендовал мне поступить в аспирантуру в Москве и помог осуществить это непростое мероприятие. Новый проректор (новая метла) стал не помогать, а руководить. Он усадил нас согласно табели о рангах (я оказался в самой дали от проректорского стола). С некоторыми уважаемыми ученными начальник поздоровался лично, пожав руку, мне лишь приветливо кивнул головой. Я кивнул ему в ответ.
Нового проректора я видел впервые. Вид его был так-себе: толстый, лысый, с большими ушами, больше похож на председателя колхоза из советского кино, чем на проректора художественного вуза. Интерьер кабинета он существенно не изменил, но все же некоторый артистизм обстановки, присутствующий ранее, испарился, вероятно, в связи с заурядной внешностью нового хозяина кабинета. Впрочем, когда он начал говорить, впечатление улучшилось. Тембр голоса был приятным — «совещательный баритон», как с иронией говорят вокалисты. Говорил складно, интеллигентно, держался демократично, уважительно.
Он, как выяснилось, собрал нас по «важному делу»:
— «Как вам прекрасно известно, — начал начальник по науке с патетикой, будто находясь на трибуне, — в недавно опубликованных партийных документах большое значение уделено развитию бригадной формы организации производства в промышленности и сельском хозяйстве. Нам же — работникам культуры и искусства — предстоит идейно обеспечить развитие названной формы и тем самым оказать поддержку принятому политическому решению. Наш институт, конечно, будет участвовать в концертной работе, но этого мало. Вы, работники обществоведческих кафедр, не должны оставаться в стороне. От вас ждем теоретического обоснования практики художественной, а шире — культурной поддержки экономического развития. Область наша сельскохозяйственная. Поэтому нужно сделать упор на развитие бригадного подряда на селе». — Обосновав проблему, проректор прервался и с победной улыбкой осмотрел присутствующих. Лысина его сверкала, контрастируя с тусклыми физиономиями моих коллег.