Валерий Храмов – Концертмейстер. Роман в форме «Гольдберг-вариаций» (страница 16)
«Отдел кадров» был первый официальный кабинет от служебного входа. Захожу, приветствую заведующую. Она непривычно серьезна и официальна:
— В городе эпидемия очень опасного гриппа. У нас концертное учреждение, мы проводим общественные мероприятия, поэтому приказом директора введен особый санитарный режим. Дабы не рисковать, не попасть под карантинные меры, которые введут власти, всем сотрудникам необходимо в профилактических целях в течение двух недель пить вот эти таблетки. — Заведующая передала мне через стол упаковку с лекарством, и суетливо убрала руку, как бы опасаясь соприкоснуться с моей. — Внутри упаковки есть руководство по приему, — пояснила она, — таблеток хватит ровно на две недели. Пейте и постарайтесь быть осторожным, избегайте ненужных контактов, общепита, поездок в общественном транспорте.
Поблагодарил, пообещал все выполнить. Хотел было задать пару вопросов, но кадровичка была столь напряжена, что предпочел покинуть кабинет и, вспомнив ее предупреждение об опасности социальных контактов и возможно подстерегающую меня совсем нежеланную встречу с кем-нибудь из казаков, быстро покинул здание филармонии.
Дальше был институт. Завертелся в работе и, нужно признаться, забыл обо всех предупреждениях и таблетках. Но вечером жена поинтересовалась причиной вызова в филармонию. Вот тут-то я и вспомнил. В двух словах объяснив в чем дело, прочел руководство, напечатанное на пишущей машинке. Нужно было выпивать две таблетки в день — утром и вечером. Был вечер. Я выпил сразу две.
— А ты, как «умный мельник» у Булгакова, выпей всю пачку за один раз! — посоветовала остроумная жена.
Хотел было в ответ попугать страшным гриппом, но … в этот момент зазвонил телефон. Жена передала мне дочь «на воспитание», сама же принялась обсуждать с Олей события дня, что они делали ежевечерне с аккуратностью, достойной лучшего применения. Дочь рисовала красным карандашом каракули в моем ежедневнике. Я следил за тем, чтобы она продолжала заниматься этим не опасным для здоровья и стен комнаты искусством. У нее что-то получалось, но что? — об этом знала только она. Время от времени дочь тыкала пальцем в рисунок, называла на своем тарабарском языке изображенное «Юка!»22 и с вызовом посматривала на меня.
Подтверждаю — «Юка, конечно — Юкка23». Потом ею был сделан новый рисунок, по моему мнению, совсем не похожий на первый. Но она опять настаивала — «Юка»24. Я не возражал.
Через полчасика жена закончила разговор. Предвкушая свободу, ожидая, что дочь, увидев маму, переключит свое внимание на нее, а меня оставит в покое. Но жена, взяв дочурку на руки, сообщила — «Оля тебе что-то хочет сказать».
Освобождение откладывалось. Я взял трубку.
— Ты был в филармонии, получил таблетки? — голос Оли был веселым и неприятностей не предвещал.
— Да, — говорю, — все сделал как надо, таблетки выпил.
Оля возмутилась: «Сколько раз тебе повторять, прежде чем что-то предпринимать, посоветуйся со мной. Таблетки не пей, а то плесенью покроешься. Это антибиотик «Олететрин». Страшная гадость. От него кроме вреда никакой пользы».
— Не могут таблетки с таким красивым названием приносить только вред, — ответил, намекнув на сходство названия лекарства с именем певицы, — польза тоже должна быть.
— Вот только название и хорошее, — Оля одобрила шутку.
— А как же опасный грипп, угроза карантина?
— Во-первых, — певица с педагогической систематичностью начала излагать суть вопроса, — антибиотики от гриппа не помогают; во — вторых, никакой эпидемии гриппа нет вовсе, а все дело в том, что казаки вернулись с гастролей.
Я не совсем понял, какая существует связь между антибиотиками и возвращением казаков из Болгарии, но Оля, не дожидаясь вопроса, тут же все разъяснила:
— Они с гастролей сифилис привезли. Пока неизвестно — кто болен, кто нет. Но началась паника. Все стали себя рассматривать и обнаружилось — у кого прыщик, а у кого и язвочка. Многие живут в гостинице, вместе с артистами театра и цирка. Нужно было что-то предпринимать, а то, если вдруг дело дойдет до санитарных властей, художественная жизнь в городе прекратится. Вот наши и пошли по самому простому пути. Пока будут разбираться с казаками, всем работникам филармонии, дабы не распространяли заразу, приказали заняться профилактикой — пить антибиотики. Через пару недель все будет в порядке. А пока будь осторожен. В филармонию не ходи. Если позвонят и спросят о здоровье, отвечай уверенно — «здоров, таблетки пью». Но не пей и жене ничего не рассказывай, а то разволнуется, начнет у себя прыщики искать, концерты нам сорвет. В институте рот держи на замке. Ни с кем в контакты не вступай — спровоцируют и донесут, а потом на худсовете будем твою болтовню обсуждать. Не смейся, премии лишат!
— Оля, объясни, пожалуйста: казаки были в Болгарии, почему же они привезли «болезнь французскую»?
— А ты не знал, — весело пояснила солистка, — казаков, куда не пошлют, они отовсюду сифилис возят. Природа у них такая! Везде — «наш маленький Париж».
… … …
Все сделал, как велела Оля: в филармонии не появлялся, таблетки не пил, с женой вопрос не обсуждал. В институте на провокационные вопросы (а они были!) отвечал «уклончиво», разговор прекращал, извиняясь, ссылался на отсутствие времени и торопился туда, куда должен был прийти вовремя. С целью конспирации стал носить на руке часы, которые не так давно снял — мешали играть на инструменте. Но интерес к происшедшему событию не утратил. Оля, дав указания, подробности почему-то не раскрывала. С женой казачий вопрос они обсуждали исключительно в экономической плоскости. Хитрая солистка придумала историю, что казачков прихватили на таможне и все мало-мальски ценное забрали. Жена поверила, повздыхала, забрала у меня деньги и успокоилась. А мне хотелось переговорить с Иваном, хотелось послушать подробности, хотелось послушать историй. Но приходилось выжидать. В какой-то момент терпеть стало невмоготу — нарушил запрет и появился в учреждении, которое за два месяца работы стало своим.
Филармония порадовала. Уже на входе заметил возвращение прежней жизни — родственная, почти домашняя атмосфера. Вахтер был «рад меня видеть», покинул рабочее место, вышел навстречу, долго тряс руку, спрашивал о здоровье, о семье, о творческих планах. Все подробно рассказал и спросил про Ивана.
— Здесь он, здесь. На рабочем месте.
Поднялся на второй этаж. Иван, действительно сидел в кабинете и работал с художником — обсуждали афишу. Увидев меня, обрадовался. Извинившись, оставил художника самостоятельно дорабатывать проект. Вышли в коридор. Мой друг после традиционных теплых приветствий с улыбкой спросил:
— Знаешь о наших казачьих подвигах?
— Знаю, правда, не все, хочется узнать подробности, и чем дело закончилось. Занятная ситуация, согласись. Совсем недавно здесь было все так тревожно, а вот сейчас — никаких следов происшествия.
Иван рассмеялся: «Сейчас у нас катарсис. А вот в кульминационный момент все было «достойно пера Эсхила». Давай сбежим отсюда на минуту. Я на улице все расскажу. Здесь могут помешать, да и стены у нас имеют… ноги, как ты, надеюсь, уже понял».
Вышли из здания, воспользовавшись Ваниным ключом. Зашли в ближайшее кафе с согревающим названием «Солнце в бокале», заказали вина и… оказались вдали от заинтересованных глаз, ушей и «ногастых» стен. Иван начал рассказ:
— Бучу подняла медсестра из общежития. Не сговариваясь, несколько казаков обратились к ней за советом, пожалившись на язвочки на губах. Хитрющая и опытная сестра милосердия сделала вид, что ничего страшного не произошло, посоветовала смазать ранки левомицетином, а сама на следующее утро пошла прямо к директору, что, впрочем, было малым злом, ибо могла обратиться в санитарную службу. Ума, слава богу, у бабы хватило. Но директор «перепужался» сверх меры. У него шуры-муры не только с секретаршей (в этот момент Иван посмотрел на меня изучающим взглядом, но я успел скрыть удивление — получилось, что прекрасно об этом осведомлен, и Ванька сплетни не распространяет). Для него подхватить сифилис — смерти подобно. Жена нажалуется влиятельному родителю, и наш специалист по крупнорогатому скоту вылетит из руководящего кресла и, в лучшем случае, будет работать зоотехником где-нибудь на хуторе.
Прервав рассказ, Иван предложил выпить за здоровье, что, в создавшейся почти эпидемиологической ситуации, сделать было, конечно, необходимо. Выпили, и солнца в крови прибавилось.
— «Реакция директора, — глубокомысленно продолжил мой просвещенный друг, — яркий пример того, что, находясь в паническом состоянии, ничего серьезного нельзя предпринимать. А он предпринял!» — Иван, вдруг, рассмеялся, хотя пока ничего смешного не рассказал. Смеялся заранее, уже представляя картину, которую ему еще только предстояло «написать». Смеялся искренне, до кашля, закончил «охами-ахами», наконец, успокоился и продолжил:
— Ситуация усугубилась тем, что сифилисное войско по приезде занялось торговлей. Директор, получив барахло в подарок — «для Вашей жены», ужаснулся возможным последствиям. Медсестра, выполняя свою работу, перестраховалась, и наплела ему историю про бытовой сифилис, а он, резко поглупев от страха, стал действовать. Срочно принял меры: стал лично беседовать с руководителями коллективов, заставил всех принимать антибиотики, и после многочисленных повторений медицинских рекомендаций сам поверил в возможность заражения бытовым путем. Началась паника. Всё по нескольку раз в день стали обрабатывать хлоркой, запретили рукопожатие и прекратили бумагооборот внутри коллектива. Наш бздливый скотовод перестал встречаться с артистами, отменил приемный день, к себе никого не пускал, даже секретаршу. Общался с коллективом только по телефону, или сам выходил из кабинета, а перед возвращением обрабатывал руки какой-то вонючей гадостью. Притащил из дома кипятильник и сам, без помощи секретарши(!), прямо в кабинете заваривал кофе.