Валерий Гуров – Первая тишина. Том 4 (страница 12)

— На каждого пятьдесят? — переспросил Павел. — Это сколько нам тогда собрать придётся?

— Много. Поэтому есть второй вариант.

Вот он заинтересовал всех значительно сильнее. Я напомнил про пятерых живых, однако сразу добавил то, чего раньше мы не знали. После передачи этих людей не запирали и не увозили куда-то за внутренний забор. Каждый проходил осмотр и регистрацию, после чего получал обычный статус жителя Маяка.

Владик первым понял арифметику.

— Погоди. Получается, я привожу пятерых, сам закрываю ими вход, а эти пятеро тоже проходят внутрь?

— Да. После регистрации ты им никто и никаких прав на них не имеешь.

— Тогда внутрь заходят сразу шестеро.

Я подтвердил. Именно поэтому на внешнем пункте специально расспрашивал сотрудника несколько раз, пока схема окончательно не стала понятной.

Павел всё равно остался недоволен.

— Тогда зачем вообще называть людей оплатой? Собрали шестёрку, одного записали главным и зашли.

— Название придумал Маяк. Для нас важнее другое: взрослый человек может заранее знать условия и добровольно согласиться идти в такой пятёрке.

Владик пожал плечами.

— Тогда я вообще проблемы не вижу. Разбились по шесть человек и всё.

Вика повернулась к нему так быстро, что он сразу понял: сейчас проблема всё-таки найдётся.

— Хорошо. Ты в своей шестёрке кем будешь? Тем, кто приводит пятерых, или одним из тех, кого привели в качестве оплаты?

Несколько человек засмеялись, но смех быстро стих. Владик тоже уже не торопился отвечать. Формально после ворот положение всех шестерых действительно становилось одинаковым, только сама необходимость выбрать роли неожиданно задевала куда сильнее, чем казалось со стороны.

Кто-то считал формулировку полной ерундой, кто-то категорически не хотел числиться ничьей «платой», а люди, которых Ломов раньше собирался вести собственной пятёркой, вообще вспомнили старый разговор возле ворот.

Я позволил им поспорить совсем немного. Сейчас было важнее сразу установить правило, прежде чем кто-нибудь начнёт делить остальных на удобные шестёрки.

— Списков за чужой спиной не будет. Связанных людей к Маяку никто не повезёт, чужими людьми мы тоже не торгуем. Если взрослый человек знает условия и сам согласен войти в пятёрке — это его решение. Точно так же никто не обязан соглашаться только потому, что кому-то так удобнее считать.

Теперь уже каждый мысленно примерял схему на себя, и выражения лиц менялись заметно быстрее, чем во время рассказа про зэков.

Я посмотрел на Элину. Тетрадь всё ещё была у неё под мышкой, а значит, оставалось сделать самое неприятное — перестать рассуждать про условные шестёрки и разложить по ним наших реальных людей.

Элина достала тетрадь и положила её на край верстака. Несколько человек сразу придвинулись ближе, хотя ещё минуту назад идея разбиваться по шестёркам казалась почти смешной своей простотой. Теперь, когда вместо условных людей в разговоре появились конкретные имена, всё выглядело уже совсем иначе.

На странице стояло девятнадцать человек основной группы. Илью с Борисом мы вынесли отдельно: до Маяка они шли вместе со всеми, а дальше собирались закрывать собственный проход сами. Ломов оставался с нами, и после его сегодняшней вылазки возвращаться к этому решению я пока не собирался.

— Значит, по шесть, — первым вернулся к своей идее Владик. — Три группы закрываем сразу. Остаётся один человек.

Он произнёс это уже гораздо осторожнее. Вика добилась своего: после разговора об «оплате» никто больше не спешил весело делить остальных на пятёрки.

Я попросил Элину пока ничего не записывать. Сама арифметика была самой простой частью задачи. У нас имелись дети, больные, семьи и люди, которых нельзя было раскидать по разным группам только потому, что так удобнее получались цифры.

Лена сразу сказала, что Линду отдельно от себя не отдаст. Артём собирался идти вместе с матерью, а состояние Максима вообще не позволяло обсуждать какие-то самостоятельные решения. Сенька тоже попадал в ту категорию, где сначала следовало думать о здоровье и дороге, а уже потом о правилах чужого лагеря.

Через несколько минут стало понятно, что красивых трёх шестёрок у нас пока не существует. Были девятнадцать человек, у каждого из которых имелись свои связи, обязательства и мнение по поводу того, кем именно он хочет оказаться возле ворот Маяка.

— Вот поэтому сейчас никаких пятёрок не рисуем, — сказал я, когда разговор снова начал расползаться сразу в несколько сторон. — До завтра каждый спокойно подумает. Никто никого не записывает за спиной и не ставит перед фактом утром. Семьи мы не делим. За детей решают родители. С больными отдельно разберёмся вместе с Инной Павловной.

Возражений почти не последовало. Людей гораздо сильнее занимал другой вопрос: если все будут выбирать добровольно, найдутся ли вообще те, кто согласится войти в качестве чужой платы.

Я их понимал. С практической точки зрения разницы почти не существовало. Через несколько минут после регистрации все шестеро получали одинаковый статус. Только человеку вообще свойственно куда спокойнее соглашаться на унизительное название, пока оно относится к кому-нибудь другому.

Антенна некоторое время изучал страницу поверх плеча Элины, после чего тихо произнёс:

— Даже если договоримся, всё равно получается криво.

Я уже видел то же самое. Девятнадцать человек нельзя было разделить на шестёрки без остатка. Три группы давали восемнадцать. Кто-то один неизбежно оставался за скобками и должен был закрывать вход другим способом либо искать ещё пятерых людей уже за пределами кооператива.

Последний вариант мне не нравился особенно. Мы собирались вывести своих из опасного места, а превращать дорогу в охоту за случайными выжившими ради удобной арифметики я точно не собирался.

— На одного остаётся полсотни молчунов, — сказал Павел. — Если пятёрки не будет.

Элина перелистнула несколько страниц и нашла старую запись по тварям в гараже, которых мы обнаружили внутри кооператива несколько дней назад. Цифру я помнил и без тетради.

Сорок одна.

Правда, считать их полноценной платой заранее было рано. Белым требовались живые молчуны с нужной реакцией, а сколько таких осталось среди пойманных, мы ещё не проверяли.

— Если подходят все, — произнёс Павел, — почти закрыли.

Элина написала рядом две цифры: пятьдесят и сорок один.

Дмитрий первым назвал разницу:

— Девять.

Я посмотрел на запись.

— Минимум девять, — поправил я.

Глава 5

Сорок одна тварь пока существовала только цифрой в тетради. Прежде чем считать этих молчунов почти готовым пропуском через ворота Маяка, следовало проверить, сколько их вообще осталось живыми и сохраняло нужную Белым реакцию.

Вот этим и следовало заняться прямо сейчас.

Я закрыл тетрадь и начал раздавать распоряжения.

— Павел, возьми с собой фонарь и цепь. Артём, ты пойдёшь с нами, — распорядился я. — Остальные пока разберитесь с тем, что я сказал. Окончательно пока никаких шестёрок не формируем.

Ломов тоже собрался подняться, однако уже после первого движения снова опёрся ладонью о стол. Укол окончательно отпускал, и было видно, что сегодняшних приключений ему хватило с головой.

— Сиди уже, — сказал я. — С тебя хватит.

— Иди ты, — буркнул он, однако обратно уселся.

До нужного гаража мы дошли втроём. Белая цифра «41» хорошо читалась даже в надвигающихся сумерках.

За последние дни створки успели стать обычной частью нашего кооператива, хотя внутри всё это время лежал «запас», который теперь мог помочь решить проблему нашего прохода в Маяк.

Павел остановился перед створками, прислушался и только потом коснулся цепи. Изнутри через несколько секунд донёсся слабый шорох, затем что-то звякнуло о бетон.

Живые там оставались.

Мы осторожно сняли цепь. Я придерживал створку, Павел потянул её на себя ровно настолько, чтобы появилась щель, и сразу отступил. Внутри зашевелились сразу несколько тел. Молчуны тянулись на звук, насколько позволяли связанные руки и ноги, одежда шуршала по полу, кто-то глухо ударился плечом о стену.

Я дал Артёму знак держать фонарь выше. Свет пустили в потолок, оттуда он рассеивался по всему помещению и позволял различать ряды связанных фигур. Прямо в лица светить смысла не было, лишняя возня нам сейчас тоже не требовалась.

Считать тварей начали прямо от ворот. Я медленно проходил вдоль ряда и проверял реакцию каждого: щелчок пальцами, лёгкий стук по металлической стойке, иногда короткий шорох подошвой. Первые десять отозвались сразу, дальше пришлось идти ещё медленнее, потому что движение одного часто будило соседних. Весь гараж сейчас жил тихой, но довольно неприятной жизнью — связанные тела едва ворочались, натягивали верёвки и тянули головы к любому звуку.

Все молчуны реагировали, правда, по-разному. Некоторые из них были, что называется, живее всех живых, а некоторые были как рыба, выброшенная на берег после получасового лежания на песке.

Одна из тварей вовсе не подавала признаков жизни. Я подошёл к молчуну, постучал пальцами по полу возле головы. Соседний молчун сразу дёрнулся, а этот так и остался лежать. Я постучал ещё раз, громче, затем присел и проверил шею. Реакции уже не было, тело заметно остыло.

На приёмном пункте Маяка такого бы отбраковали сразу.

Я поднялся и посмотрел на Артёма.

— Сорок пригодных. Этот уже всё.