Валерий Гуров – Первая тишина. Том 1 (страница 2)

— Твою ж… Макс… ты это видишь? — выдохнул я и перевёл взгляд на Мишу. — Что за на-а?..

Я хотел уточнить, должен ли идти свет от вещи, которую просто перевозят. Особенно если она должна быть выключена. Но Миша смотрел на ящик округлившимися глазами… вот тебе и ответ.

Установка активировалась сама по себе. Это либо аварийная реакция, либо внешнее воздействие. Второй вариант мне нравился меньше. Но в любом из этих вариантов инструкция подразумевала использование кодов…

— Врубаю коды самоликвидации… — крикнул я, отталкиваясь от стены и бросаясь к ящику.

Вот только в следующий миг свет резанул по глазам, заставив меня попятиться. Резануло как от сварки.

И… всё оборвалось.

***

— Тише… тише… тише… — шипел кто-то совсем рядом.

Я слышал слова сквозь мутное сознание, и это шипение возвращало меня к реальности раньше, чем боль. Я приходил в себя медленно, словно всплывал с глубины. Сначала вернулся запах — тяжёлый, затхлый, бетонный. Потом холод. Щека лежала на голом полу, и бетон тянул тепло из кожи.

Я не открывал глаза сразу. Считал, потому что считать проще, чем думать, и это заставляет работать голову.

Раз. Два. Три.

Когда веки всё же поднялись, свет ударил резко и безжалостно. Под потолком висел чёрный купол камеры наблюдения, а рядом — светодиодная лампа, одна из которых была разбита. Осколки рассыпались по полу и холодно блестели. Стены бетонные, но краска свежая, без облупленных пятен и надписей. Решётка сварная какая-то, что ли, аккуратная…

Взгляд замер на бутылке на полу. Пластиковая, с вылизанным дизайном и надписью «Черноголовка. Cola»… Мелькнула мысль о несоответствии, но не успела толком оформиться. Голова болела, как после сильного удара или перегруза, и я осторожно шевельнул плечом, проверяя, слушается ли тело. Какой-то мужик справа вздрогнул так, будто я выстрелил.

— Тише… тише… тише… — снова зашипел он, прижимая подбородок к груди.

Я замер и прислушался. Вокруг было слышно дыхание нескольких человек. Вдохи неровные, сдержанные, будто каждый боялся сделать лишний звук. Людей, судя по всему, было много, но никто не разговаривал.

Где я? И что, чёрт возьми, происходит??

Последнее, что я помнил, — это высота. Вспышка. Резкий крен. Падение… Та высота, при которой шансов выжить не бывает вообще. Ни одного. Я слишком хорошо знал цифры, чтобы верить в чудеса. И всё же я лежал на бетонном полу, дышал, чувствовал холод, боль и свет.

Я снова едва заметно пошевелился, и мужик рядом снова дёрнулся. Его реакция была слишком резкой для обычного испуга. Он шипел своё «тише» так, будто это было единственным способом удержать мир от чего-то страшного.

В воздухе висело напряжение. Люди были рядом, я слышал их, но в этой камере стояла такая тишина, будто каждый боялся нарушить невидимое правило. И это правило явно касалось звука.

Хм…

Я пошевелился, и из груди невольно вырвался стон. И едва это произошло, как в напряжённой тишине прорезался новый звук — сухой шорох подошв по бетонному полу. Он был осторожным, почти крадущимся, но в замкнутом пространстве камеры слышался отчётливо. Кто-то шёл. И шёл именно в мою сторону.

— Тише… тише… тише… — повторялось ближе, почти над ухом.

Я не повернул головы. Только боковым зрением отметил движение. Внизу, возле моей руки, лежал осколок от разбитой потолочной лампы. Узкий, вытянутый, с острым краем. Я медленно, почти лениво, будто просто менял положение тела, подвинул ладонь и накрыл стекло пальцами. Поднял.

Стекло было липким.

Я скользнул глазами по кромке. Кровь… не моя. Тонкая тёмная плёнка уже начала подсыхать по краю.

Тот, кто подкрадывался, дышал рвано, как после бега или истерики. И каждый раз, когда в камере раздавался хоть малейший шорох, он вздрагивал и шептал своё «тихо», будто пытался задушить звук в зародыше.

Я понял, что он уже совсем близко.

— С-сука… — прошипел я сквозь зубы, намеренно, чтобы замаскировать движение руки с осколком.

Реакция была мгновенной.

Он сорвался в атаку, схватил меня за шиворот, пальцы вцепились в ткань с неожиданной силой.

— Заткнись на хер, закрой свою вонючую пасть…

Он не договорил.

Я уже поднял руку, и острый край стекла упёрся ему под челюсть, прямо в мягкое место у сонной артерии. Точно и достаточно глубоко, чтобы он почувствовал границу.

— Не спеши. Успеешь, — процедил я.

Передо мной оказался мужик лет сорока с лишним, с землистым лицом и воспалёнными глазами. Он замер. Рука по-прежнему держала меня за шиворот, кулак был занесён для удара, но остановился в замахе. Я видел, как в его горле под стеклом бьётся пульс.

Он чувствовал острие. И понимал, что одно неловкое движение — и порежется сам.

Мы замерли так близко, что я ощущал его дыхание на своём лице. Оно было горячим и сбивчивым. Мужик не отводил глаз, в них застыла какая-то болезненная, изматывающая раздражённость, словно звук, который я издал, причинил ему физическую боль.

Кулак всё ещё висел в воздухе. И только тонкая полоска стекла между нами не давала ему завершить движение.

Стекло оставалось у его горла ровно настолько, чтобы он чувствовал границу, но не чувствовал паники. Паника в тесном помещении — это всегда цепная реакция, а мне сейчас была нужна управляемость и… да, чёрт возьми, тишина. Так что, думаю, мы сумеем договориться.

Я смотрел ему в глаза и видел в них выжженное раздражение и усталость. Мужик явно давно не спал. Лицо у него было болезненное, сероватое, губы пересохшие, а в уголках глаз дрожали мелкие нервные тики.

Его плечи медленно опустились, будто он показывал: я не лезу. Рука всё ещё держала меня за шиворот, но хватка уже не была такой жёсткой.

— Руку убрал, — зашипел я сквозь стиснутые зубы. — Покажешь, где дверь и кто главный, и я замолкаю и не трогаю тебя.

Он морщился, но не от страха… от звука. Мысль пришла холодным осознанием. Слова, даже тихие, будто резали ему виски. Я видел, как мужик едва заметно дёргается при каждом шёпоте, словно звук причинял физическую боль. Пальцы свободной руки поползли к вискам, он сжал голову ладонью.

— Шёпотом… — выдохнул он, почти умоляюще. — Просто молчи…

— Руку убрал от меня, — повторил я.

Он скривился сильнее. Было видно, что дело не в самих словах. Мужика будто раздражали не они, а сам факт колебания воздуха.

Он медленно разжал пальцы на моём воротнике. Кулак опустился. Я оттолкнул его от себя ровно настолько, чтобы между нами появилось расстояние. Стекло оставалось в моей руке.

Он зашептал торопливо, сбиваясь, будто боялся, что я снова что-то скажу.

— Я уберу руку… я вообще сделаю всё, что ты хочешь… только заткнись, пожалуйста, на хрен, сиди молча… иначе я за себя не ручаюсь…

Пальцы, теперь уже обеих рук, снова вжались в виски, он сжал голову, как будто хотел приглушить внутренний шум.

Обдолбанный, что ли?

Но в его глазах не было той пустоты, что бывает у наркоманов. Там была боль и раздражение, которое усиливалось каждым звуком.

Я отступил на полшага и только тогда по-настоящему огляделся. До этого всё внимание было сосредоточено на одном человеке и куске стекла у его горла. Но теперь стало окончательно ясно — мы здесь не вдвоём.

Камера была набита людьми. Похоже, что это был обычный обезьянник: бетонные стены, лавка вдоль стены, металлическая решётка и глазок в двери… Но люди внутри были не те, кого обычно сюда свозят после пьяных дебошей.

У стены сидел сухой пожилой мужчина в очках и застёгнутом пальто, будто его сняли с университетской кафедры и без объяснений бросили сюда. Он прижимал ладони к ушным раковинам и смотрел в пол, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Рядом переминался парень в жёлтой куртке с логотипом «Яндекса». Чуть дальше стоял паренёк в рубашке, некогда белой, а сейчас покрытой кровяными разводами.

Все они вели себя странно — затыкали уши, морщились от каждого шороха и смотрели в пол.

Когда тот мужик, с которым я только что сцепился, нервно зашептал и дёрнулся, несколько человек у стены резко подняли головы. А вот дальше… на него вдруг набросились.

Двое вскочили и ударили его, один толкнул в плечо, другой растопыренной пятернёй — в лицо. Осознание липко обволокло мысли — это была реакция. Да, мужик издал звук — и они среагировали. Удары были неловкими, но ожесточёнными, будто их раздражало само присутствие этого бедолаги.

Куда я, мать твою, попал…

Я стоял, сжимая в руке осколок стекла, и быстро просчитывал. Если вмешаюсь — их замкнёт всех, и толпа переключится на меня. Но если не вмешаюсь — его попросту забьют у меня на глазах.

Одно было ясно точно — стекло рано убирать. Эти люди были не в себе, и любой из них мог кинуться без предупреждения. А ещё — мне сейчас совершенно не нужно внимание тех, кто посадил нас сюда. Так что придётся рисковать.

— Э! Хорош! Вы его сейчас убьёте! — бросил я, стараясь не кричать, но звук всё равно прозвучал резче, чем хотелось.

Внимание резко переключилось на меня.

Сначала они просто морщились, как будто я ударил их светом в глаза. Потом несколько человек одновременно закрыли уши ладонями. «Профессор», только что с остервенением избивавший мужика, замер и начал раскачиваться вперёд-назад.

Его губы шевелились.