Валерий Гуров – Малолетка. Не продавайся (страница 20)

Лом дёрнулся всем телом и зарычал под мешком. Ус рядом сразу побелел. До него уже дошло, что назад тут никого не отпустят.

Я не вмешался. Дал сцене дойти до конца. Мне нужно было, чтобы Лёха сам, при всех, руками выбрал сторону.

Лёха ударил ещё раз.

— На!

Кастет вошёл в живот жёстко, с размахом. Лома согнуло, ноги у него поехали, и мы с Усом едва его удержали. Из-под мешка донеслось сдавленное шипение.

А Лёха… такие вещи лучше вскрывать сразу. Пока цена предательства — только правда о человеке.

Главное правило мы знали оба: не продавайся.

Здесь, в эту ночь, Лёха его сломал.

Почувствовав за спиной чужую силу, Лёха вошёл во вкус слишком быстро. Руку на третий удар он уже занёс легко и решительно, подскочил к Лому. Но ударить не успел.

— Да ладно, пацаны, — опередил я. — Лом-то тут вообще ни при чём.

Лёха застыл, тело уже пошло в движение, а смысл только догнал. Кулак завис в воздухе. До него дошло, кого он бил на самом деле.

Ус резко сдал назад, но сказать ничего не сказал.

Рашпиль молчал. Пацаны за столом уже косились друг на друга. Я стянул с лица футболку, отбросил её в сторону и посмотрел на Лёху в упор.

— Продался, Лёх? — холодно спросил я. — Днём ещё клятву тянул. А ночью уже переобулся?

Лёха не ответил.

Да я и не ждал.

Лёха попятился. Рука с кастетом опустилась. Назад ему хода уже не было. Вперёд тоже. В эту секунду он был самым слабым здесь — уже предатель, но ещё не свой.

Первую секунду Рашпиль будто сам не понял, что случилось. А потом сорвался с места, и вместе с ним дёрнулись быки. Попёрли в лоб, надеясь задавить числом.

Именно этого я и ждал.

Я вцепился в плечо и ворот Лома, дёрнул его на себя и швырнул вперёд, прямо под ноги стае, как живой таран. Всё заняло меньше секунды. В следующий миг быки врезались в своего же и сразу посыпались сбитыми кеглями.

Лом рухнул в свалку, сдавленно взревел сквозь кляп и кого-то снёс плечом. Теснота комнаты сразу сыграла за меня. Один бык влетел лбом в стол, второй споткнулся о чужую ногу и сложился у стола.

Я перевёл взгляд на Рашпиля. Он стоял с побагровевшей мордой и не успевал собрать себя обратно.

— Чего, язык проглотил? Ты же спросить с меня хотел. Говорил, я оперился. Ну так давай. Какие предъявы?

Пока Рашпиль сидел за столом, а вокруг толпились свои, он ещё мог строить из себя хозяина. Стоило выбить одну опору — и всё полезло наружу.

Лёха стоял вскрытый, как рваный карман. Лом корячился на полу — крепко пацану досталось. Быки ещё копошились в куче. А я стоял посреди этого развала и спрашивал уже с Рашпиля. И вот тут он повис.

Я не сводил с него глаз. Морда у Рашпиля стала совсем скверной. Он уже понял, что лицо уходит, а терять его при пацанах нельзя. Рашпиль пошарил по столу и схватил выкидной нож.

Лезвие выскочило быстро, с сухим щелчком. До этой секунды он ещё мог делать вид, что хозяин. С ножом всё кончилось сразу. Раз взялся за железо — значит, сам знает, что честно не вывозит.

Рашпиль выбросил руку с ножом вперёд, оскалился и прошипел:

— Замочу, чепуха.

Я усмехнулся и чуть склонил голову:

— Ну вот. А то стол, деньги, театр… Я уж думал, ты за базар вывозишь.

Рашпиль пару раз дёрнул ножом в воздухе. Даже быки у него замялись. Одно дело — толпой давить связанного. Другое — идти в поножовщину.

Лом тяжело выпрямился, сорвал мешок, сплюнул кляп и уставился на Рашпиля. Лёха шевельнул рукой с кастетом, но кулак опустил.

— Слышал, если достал нож — бей, Рашпик? — я сместился к стене, чуть вбок. — Ну давай. Чего встал?

Рашпиль с перекошенной мордой кинулся на меня, а я в этот же миг сунул ладонь в щель за старым ящиком. Пальцы сразу нашли металл. Я рванул его на себя и вытащил гвоздодёр — короткий, тяжёлый, с клювом, весь в ржавчине и копоти. «Привет» от Шкета — малой справился с задачей как надо.

Я перехватил его поудобнее, показывая, что готов пустить в ход эту штуку по-настоящему.

— Ещё кто-нибудь дёрнется — раскрою башку.

Все встали.

Все слишком хорошо понимали разницу между ножом и такой железкой в тесной копчёной дыре. Ножом ещё надо попасть. Им можно пугать, брать на понт. А гвоздодёр здесь — уже мясорубка.

Рашпиль нож не опустил, но хозяином уже не выглядел. Теперь железо было с обеих сторон. Только у него — для понта. А у меня — для ближней работы.

Собраться обратно я им не дал. Такие паузы дарят только дураки.

— Сели на хрен, — зашипел я, не сводя глаз с быков. — Это не ваш базар.

Этой фразой я отрезал стаю от вожака. И вынул из-под Рашпиля привычную опору. Один из быков выругался сквозь зубы, но сел первым. Понял: полезет — первым и словит. Второй покосился на Рашпиля, ждал команды, но тот промолчал слишком долго. Этого хватило. Второй тоже сдал назад.

Лёха постоял ещё секунду, потом медленно сел на край табуретки у стены, так и не снимая кастет. Теперь он просто ждал, куда качнётся сила.

Только после этого я посмотрел на Рашпиля.

— А теперь слушай сюда. У меня пацаны снаружи. Дёрнешься — сюда зайдут.

Рашпиль зло дёрнул подбородком в сторону окна:

— Проверь.

Сказал он это Лёхе.

Не Лому. Не Усу. Не быку. Именно Лёхе. Самый удобный. Замаранный уже, а под риск пустить не жалко.

Лёха поднялся быстро, но весь гонор с него уже слез. Он подошёл к окну, глянул наружу — и завис.

Я молчал и ждал.

Шкет всё сделал как надо. Пустил по корпусу слух, что сейчас у забора мы с Рашпилем выйдем раз на раз.

Лёха обернулся уже совсем другим.

— В натуре… — выдохнул он. — Там человек двадцать.

Вот тогда Рашпиля и передёрнуло по-настоящему. Пока разбор шёл здесь, в копоти и тесноте, среди своих, его ещё можно было выкрутить как угодно. А снаружи уже стояла толпа. Живая, ночная, голодная до зрелища. Теперь тихо решить вопрос уже не выйдет. А любая слабость — это потеря лица на весь детдом.

— Так что, дружок, прохлопал ты вспышку, когда детдом был за тебя. Я, в отличие от тебя, ещё помню, что такое пацанские понятия. Поэтому даю тебе шанс. Один на один. Во дворе.

Рашпиль завис. Хороших ходов у него больше не осталось. В этой копчёной дыре он давно надел на себя взрослую масть и приучил себя смотреть сверху вниз. Сходиться самому для него теперь было уже не по масти — сам себя в неё и покрасил.

Но за стеной стояла толпа. А отказаться выйти — значит самому расписаться, что весь его блатной вид держался только на тёмном угле и стае.

Я больше ничего не добавил.

Всё, что надо, я уже сказал. Дальше работала пауза. Чем дольше Рашпиль молчал, тем хуже смотрелся. Лёха у стены дышал тише. Один бык нервно переступил с ноги на ногу. Лом стоял согнутый и тоже смотрел только на него.

Предъява с моей стороны полетела конкретная.

Рашпиль коротко оглянулся на своих. Он понимал: если сейчас даст назад, рухнет весь его понт на весь детдом. Всё, что он строил на страхе, посыплется за одну минуту.

Рашпиль сплюнул под ноги и бросил:

— Пойдём.