Валерий Генкин – Завещание беглеца (страница 31)

     - Прекрасный обычай, - пробормотал Кеннет Фолл.

     - Почему бы нам не ввести подобный ритуал  в  нашем  Ордене?  -  бодрым голосом сказал Уиттер.

     - Посмотрим, господа, посмотрим, - сказал гроссмейстер.

        Повисла какая-то  напряженная  пауза,  разрядить  которую  догадался высокий брюнет. Ткнув рукой в первый попавшийся портрет, он спросил  голосом пытливого экскурсанта:

     - А этот рыцарь из какого ордена?

     - Он  не  из  ордена,  мой  дорогой  Нези,  -  гроссмейстер  оценивающе посмотрел на брюнета, - и он не рыцарь. Это поэт Вольфрам  фон  Эшенбах.  Вы что-нибудь помните о Парсифале? Впрочем,  поговорим  об  этом  как-нибудь  в другой раз. А сейчас прошу сюда. Это Великий магистр Павел,  -  гроссмейстер остановился перед портретом круглолицего человека в белом парике, с  розовым румянцем, маленьким вздернутым носом и большими  глазами,  в  самой  глубине которых затаилась искорка безумия, - но это уже совсем другая эпоха.

     - Простите,  монсеньор,  -  почтительно  сказал  джентльмен  с   седыми висками, имеющий сан магистра ордена, -  но  разве  перед  нами  не  русский император?

     - Как  вы  сказали,  Обберрайтер?  Да,   кажется,   он   был   еще   по совместительству   и   императором   России,   -   гроссмейстер   язвительно улыбнулся. - Впрочем, заговорщики убили его. Убили. Вы знаток, Обберрайтер.

        Гроссмейстер  умолк  и  впал  в  минутную  задумчивость.  Никто   не осмеливался нарушить повисшую паузу.

     - Хорошо, - внезапно и звонко сказал гроссмейстер. Хлопком он  соединил ладони и прижал их к подбородку.  -  На  сегодня  достаточно.  Галерея,  как видите, у меня не  маленькая.  Думаю,  мы  найдем  повод  еще  не  раз  сюда заглянуть. Всего вам доброго, господа рыцари. Надеюсь, в памяти  каждого  из вас предельно ярко очерчены стоящие перед нами задачи - большие и малые.  Да хранит вас Господь! Фолл и Хойпль, вас попрошу задержаться.

        Когда шестеро гостей - четыре магистра и два пажа ордена - удалились в сопровождении дворецкого, гроссмейстер поманил писателя пальцем  и  сказал негромко:

     - Скажите мне, Фолл, куда подевался этот ваш Силарк, поклонник Мальтуса и поэт, мои люди не могут его найти.

     - Почему мой, монсеньор?

     - А кто же его притащил?

     - Во всяком случае, не я. В чьей он десятке? Кто  его  непосредственный шеф?

     - Вы спрашиваете у меня? - изумился гроссмейстер.

     - Простите, монсеньор. Мне кажется, лучше справиться в канцелярии.

     - В канцелярии Ордена никто его не знает, и адреса его нет.

     - Он нужен, монсеньор? Найдем.

     - Найдите, Фолл, найдите. И мне вообще не нравится -  люди  появляются, исчезают. Что это за практика?

     - Я думаю, мы найдем его через ГТС.

     - Это что такое?

     - Глобальная телефонная связь, монсеньор.

     - Фу, какая гадость. Не говорите мне об  этом.  Терпеть  не  могу  этих мерзких сетей. Вы еще про  Интернет  мне  скажите,  про  эту  отвратительную паутину, оклеивающую людей, как  мух.  Если  хотите  знать,  я  даже  против телефона.

     - То есть как, монсеньор?

     - А вот так мой дорогой Фолл.  Разве  в  замках  нужны  телефоны?  Быть может, разложение человечество и началось с этого гибельного изобретения. Вы видели в  этом  здании  хоть  один  телефонный  аппарат?  Чтобы  я  позволил ворваться в мои апартаменты чужому голосу, быть может, мне неприятному?

     - Монсеньор, но ведь я звонил сюда неоднократно.

     - Мой  дорогой  Фолл,  -  в  улыбке  гроссмейстера  отчетливо  читалось превосходство, - для этого существует аппаратная, техники и слуги. Рыцарю не пристало брать в руки трубку.

     - А вы знаете, монсеньор, маршал  Сталин,  которого  вы  так  уважаете, весьма ценил телефон и очень толково его использовал. В частности, в  борьбе за власть. С помощью подслушивающего устройства  он  знал  все  кремлевские интриги, еще во времена Ленина и Троцкого.

     - Смотри-ка, все таки кое что вы  читали,  как  я  погляжу.  Друг  мой, маршал Сталин не был  рыцарем,  хотя  порой  и  разглагольствовал  о  некоем партийном  ордене  меченосцев.  Это  была  лишь  метафора  коммунистического диктатора, правившего с помощью тайной полиции. И с чего вы взяли, что я его уважаю? Я вам говорил, что готов учиться хоть у Вельзевула в  глубинах  ада. Нет, настоящим благородством там и не пахло. Что же  касается  телефона,  вы меня, Фолл, удивляете.  Вы  никогда  не  задумывались,  почему  телефон  был изобретен именно в Америке.

     - Если честно, то нет, мосеньор.

     - Скажите, Наполеону Бонапарту  нужен  телефон?  Вот  вы  писатель,  вы можете вообразить Бонапарта с трубкой возле уха? А?  То-то.  Зато  вы  легко можете увидеть красавца-офицера связи, подскакавшего с депешей на взмыленном белом коне. А вы можете  вообразить  возле  телефонного  аппарата  строителя храма царя Соломона? Или императора Павла?

     - Ну, если бы императора таким способом  предупредили  о  заговоре,  то почему нет?

     - Все шутите,  Фолл.  Вы  помните,  как  Бонапарт  прогнал  американца, который вторгся к нему с проектом парохода?

     - Рассказывают, что он потом жалел об этом.

     - Чепуха! Императоры,  цари  и  короли,  Фолл,  консерваторы  по  своей природе, консерваторы в лучшем  смысле  этого  слова.  Когда  больная  нация начинает выздоравливать, она не случайно задумывается  о  монархии.  А  весь вред - от демократии. Эта гнусная особа, эта  публичная  дама,  впитавшая  в себя всю рвань и мерзость бескрайней толпы, движет вперед технику и сама  же цепляется за нее, как за  костыль.  Именно  демократия  изобретает  телефон, народный автомобиль и прочие чудеса технического  прогресса.  Боже,  как  не люблю я эти слова, и вот - вынужден их употреблять. Мерзость, мерзость. И не в том беда, что изобретает, а в том, что выпускает в мир абсурдным  тиражом. Треножники Гефеста и машину Герона  иметь  допустимо...  в  дальнем  приделе замка. Но это для аристократических утех, Фолл. И больше не для чего.  А  то вот вам десять миллиардов человек. У каждого в  кармане  телефонная  трубка. Компьютер. У каждого автомобиль. Еще груда каких-то железок. А в мозгах и  в сердце - ничего. Ничего не осталось. И человека-то нет,  Фолл.  Человека  не осталось. Воистину, блохи. Прыгают, скачут. Вот  вы  подумайте,  Фолл,  если народу в десять раз больше, то, значит, и писателей  в  десять  раз  больше. Собственно, коэффициент даже выше. Ведь сколько  развелось  бездельников.  И все пишут. Вы можете представить себе двадцать тысяч писателей? Это вам  уже не Чосер, Метьюрин, Стерн и Эмерсон. А это стройные батальоны, целые дивизии писателей, писателей, писателей. Вы будете их читать? Всех? А буду ли  я  их читать? А если мы с вами не хотим, не в состоянии их прочитать, то кому  они нужны? А можете вообразить сорок тысяч знаменитых композиторов? Сто двадцать тысяч  пламенных  поэтов?  Четыреста  тысяч  эстрадных  певцов,  кривляк   и педерастов? Сама культура вопиет, Фолл! Так быть не может. Согласитесь,  что всю эту культурную демократическую шушеру надо отстреливать, отстреливать  и отстреливать.

     - Надеюсь, мосеньор, я не вхожу в число назначенных на отстрел?

     - Будете хорошо себя вести, не войдете. Ладно, поговорим  о  другом.  Я придумал для вас еще одно дело, мой дорогой Фолл. Вы не бывали в России,  мы это поправим. Хочу послать вас  поближе  к  Хартленду.  В  одно  местечко  в Центральной  Азии.  Ненадолго.  Инспекционная   поездка.   Один   из   наших благотворительных  фондов  строит  там  фармацевтическую  фабрику.   Местное население страдает от отсутствия  лекарств.  Мы  подрядились  исправить  эту недопустимую ситуацию. Вылетаете вы завтра. Все разъяснения  вы  получите  у нашего друга Фрица Хойпля. Хойпль, вы поможете нашему  славному  литератору? Вы введете его в курс дела?

        Демограф, смиренно молчавший на протяжении последнего диалога, резко поджал губы, потом вытянул их трубочкой, потом снова поджал,  и  лишь  после этих манипуляций наклонил голову.

        Когда Фолл в сопровождении  дворецкого  шел  по  длинному  вестибюлю замка  к  выходу,  до  него  донесся  странный  звук.  Он  замедлил  шаг   и прислушался. Где-то наверху пел высокий,  тонкий  и  необыкновенно  красивый голос. Он был красив до какой-то невероятной, почти медовой сладости. И в то же время как то бесконечно далек. Еще через секунду писатель узнал мелодию - "Аве Мария". Дворецкий заметил его смущение.

     - Это наш кастрат Морески,- любезно и с какой-то особой значительностью сказал дворецкий ,- каждую ночь на сон грядущий он исполняет монсеньору  две или три арии. И лишь после этого монсеньор засыпает.

        "Вы хорошо устроились, ребята", - подумал Фолл.

     Добринский открыл глаза. Десятый час. "С ума сойти,  -  подумал  он,- так заспался". Он встал. В  теле  лень  и  томленье.  Надел шорты, кроссовки, на плечо кинул джинсы и рубашку, спустился  к  машине.  На заднем сиденье - как всегда - ракетка, мячи. Он сел за  руль  и  покатил  на спортивную площадку.

     На  кортах  в  это  субботнее  утро  было  пустынно.  Лишь  двое   вяло перебрасывались мячом.  Николай  узнал  Бодкина  и  его  дочь.  Сэр  Монтегю обрадовался: