Валерий Генкин – Завещание беглеца (страница 30)

     - Неужели в России? - воскликнул пораженный Уиттер.

     - Ну не в Китае же, друг мой. Ну а здесь, в Соединенных Штатах, какие у нас перспективы? Хорошо, провели мы своего человека. Что это даст? Что может здесь президент? Войну объявить какому-нибудь острову? Сбросить пару бомб на стоянку террористов? Эх, господа рыцари, даже легкие шашни он себе позволить не  может.  Даже  подслушать  телефон  какого-нибудь  своего   политического дружка - и то заказано. Узнают - выпорют. На  главной  площади,  и  солеными розгами. И это - президент?  Кошмарная  страна.  Кошмарная,  друзья  мои.  Я понимаю, некоторым из вас внутренне трудно со мною согласиться.  Патриотизм, всякое такое... Целый сонм ложных чувств, который как шлейф тянется за нами. Не переживайте, господа, не суетитесь. Необходимое понимание всегда приходит своевременно. Орден - вот наша родина. Начальная наша земля и конечная  наша земля. Наш символ веры и наш высший смысл. Запомните это, господа. Запомните и осознайте. Что же касается этой богатенькой  страны,  то  я  ведь  тоже  в чем-то люблю Америку. Иначе бы здесь  не  жил.  И  американцев  я  по-своему люблю. Некоторых особенно.  Вы  не  будете  этого  оспаривать,  Уиттер?  Да, некоторых особенно. Так что не будем лицемерить, здесь много удобств.  Много красот. Много доверчивого народа, который даже способен расстаться с  частью своих денег. И еще кое с чем. Немаловажно, что здесь нам  практически  никто не мешает. Знаете ли, здешние принципы свободы не лишены выигрышных для  нас моментов. Просто идейно нам не по пути с этой страной. Знаете, укоренившаяся демократия - это тяжелая и затяжная болезнь. С малопредсказуемым, но в любом случае отвратительным концом.  Вот  почему  мы  обязаны  на  каком-то  этапе вступит в игру. Стыдно равнодушно смотреть на агонию мира.

     - Но  ведь  мы  научились  использовать  эту  кошмарную   страну,   эту упадническую демократию, монсеньор, не правда ли? - Фолл засверкал глазами.

     - Еще как! - гроссмейстер улыбнулся одной половиной рта. - Еще как, мой друг. Но это делает честь не демократии, а нам с вами. В здешней  обстановке так называемой устоявшейся  демократии,  которая  кичится  своим  более  чем двухвековым стажем, нам легче строить наш Орден.  В  мутной  демократической жиже, каковая недавно имела место в России, легче сделать денежки.  Да,  еще совсем недавно там было возможно правдами и  неправдами  сделать  гигантские состояния. Фантастические. Но очень  трудно  оказалось  их  удержать.  Конец всего этого, как вы, возможно, помните, был истинно дурацким. Очень  пошлым. Не приди мы на помощь некоторым... Знаете ли, Фолл, всякий конец имеет  свое начало.  Скажите  мне,  например,  откуда  пойдет  конец  света?  Откуда  -в географическом смысле. Он может пойти из какой-нибудь там  Японии?  Нет,  во всех других отношениях это  страна  замечательная.  Самураи,  опять  же.  Но слабовата. Может быть, из Бутана придет Армагеддон? Или из Южного Йемена нам скажут:  Се,  гряду  скоро?  Из  Норвегии,  Люксембурга?  Может   быть,   из Лихтенштейна раздастся трубный глас? Вы улыбаетесь, вам смешно. Хорошо, а из Германии?  Да.  Мог  бы  наступить  в  свое  время,  будь  господин   Гитлер поталантливей. Но фюрер оказался мелкотравчатой фигурой, и ушел,  утащив  за собой каких-то жалких пятьдесят миллионов. Все это кончилось фарсом. Скажите же мне, где это таинственное пространство, актуальная и потенциальная черная дыра, которая, разрастаясь, может увлечь за собой весь мир?  Вы  догадались, Фолл, куда я клоню? Да, я чувствую - вы, наконец, сообразили. Только Россия. Только эта беспечная, бесконечная, безбытная и бесприютная страна. Вы бывали в России, Фолл?

     Писатель покачал головой.

     - Вы это серьезно, Фолл? Стыдитесь! Господа, кто бывал в России?

        Обеденный стол молчал.

     - Я удивляюсь вам, друзья мои. Вы просто  не  понимаете,  где  делается история. Ладно, этот вопрос мы  обсудим  отдельно.  Вы  когда-нибудь  читали Достоевского, Фолл?

     - Знаете ли, монсеньор,  когда-то  давно  мне  рассказали  анекдот  про одного писателя, кажется, поляка.  Его  спрашивают  -  вы  читали  Шекспира, читали Данте? А он: чего вы ко мне пристали, я ведь польский писатель, а  не польский читатель. Что же касается Достоевского, скажу вам честно - я слышал это имя.

     - Ах, Фолл, Фолл. Шутите  вы  или  действительно  иногда  спотыкаетесь. Достоевский - это случай особый. Это человек, который сделал  попытку  дойти до самого края. Откровение  о  человеке.  Возможно,  он  первый  понял,  что слишком широк человек. Сузить надо. Писатель он, конечно, никудышный.  Но  у этого блаженного описано  все  -  мир  стягивается  до  точки,  до  слезинки ребенка.

        После кофе и сигар (из девяти присутствующих курили  лишь  четверо), гроссмейстер повел гостей в  свою  портретную  галерею.  Он  был  в  хорошем расположении духа.

     - Это Хьюго де Пейдж, один из девяти основателей ордена рыцарей Храма,- сказал гроссмейстер, останавливаясь у первой картины -  небольшого  полотна, забранного в тяжелую зеленовато-золоченую раму. - А ну-ка, кто  мне  скажет, какие три обета давали рыцари Храма?

        Присутствующие  почтительно  молчали,  вглядываясь  в  магнетические глаза первого храмовника.. Не так просты были  эти  люди,  и  они  вовсе  не торопились изображать  из  себя  румяных  учеников-всезнаек.  Они  незаметно осматривали полутемную галерею, где над  каждым  портретом  висела  лампочка индивидуальной подсветки. Из-за этого  мрачные  лики  живших  невесть  когда мужчин выглядели не такими уж мрачными.  Напротив,  они,  казалось,  сами  с живым интересом вглядываются в созерцателей из другой эпохи, свежеиспеченных рыцарей новоявленного Ордена. - Целомудрия, бедности  и  послушания,  -  сам себе по уже заведенному  закону  ответил  гроссмейстер  и,  обведя  взглядом спутников, издал дребезжащий смешок. - Между  прочим,  Уиттер  и  вы,  Нерио Нези, вам небезынтересно узнать,  что  именно  храмовники  впервые  ввели  в оборот бухгалтерские книги и банковские чеки. Именно так.

     - Это очень интересно, - впервые раскрыл рот  Нези,  высокий,  худой  и чрезвычайно бледный брюнет.

     - А это знаменитый Жан де Мале, - гроссмейстер сам  впился  взглядом  в сурового человека с сухими поджатыми губами, - Великий магистр, отказавшийся принять в орден короля Филиппа Красивого.

     -Его, кажется, сожгли потом, - на  этот  раз  голос  подал  сутоловатый человек с седыми висками и глубоко запавшими глазами.

        Гроссмейстер посмотрел на него с веселым интересом.

     - Вы правы, мой дорогой  Обберрайтер,  Филипп  и  сжег.  При  поддержке тогдашнего папы Климента. Причина-то банальная.  Король,  если  вы  помните, задолжал Ордену огромную сумму, а платить не  хотелось.  Тогда-то  Филипп  и прибегнул к хитрости, сам попросился в Орден, рассчитывая, видимо, стать  во главе его. Естественно, ему отказали. Тогда он приказал  всех  тамплиеров  в пределах королевства арестовать, долго пытал их в подвалах. Рыцари Бог знает в чем сознавались, в колдовстве, в заговорах, в сношениях с нечистой  силой, но на суде все опровергли. Что не помешало вероломному королю  отправить  на костер Великого магистра. Это случилось весной 1314 года. Я ведь не ошибаюсь с датой, Хойпль?

     - Так точно, не ошибаетесь, монсеньор.

     - Да, но как красиво он с костра крикнул: Папа Климент! Король  Филипп! Не пройдет и года, как я призову вас на суд Божий! Сбылись слова горящего на медленном огне рыцаря - папа отдал концы уже  через  две  недели,  а  король Филипп той же осенью.

        Порозовев от удовольствия,  гроссмейстер  легкой  походкой  двинулся дальше.  Он  внезапно  затормозил  у  одного  из  портретов  и,   дождавшись спутников, сказал:

     - А вот человек из другого ведомства, из другой, так сказать, компании.

Вы видите эти узкие  рукава  черной  мантии?  Символ  отсутствия  свободы  у послушника.  Это,  друзья   мои,   знаменитый   и   многострадальный   Орден госпитальеров-иоаннитов, или,  если  полностью,  Державный  орден  всадников госпиталя Св. Иоанна Иерусалимского. Перед вами,  кстати,  Раймонд  де  Пюи, первый из Великих магистров ордена, а вот и один из его  преемников  Фалькон де Вилларет, основоположник клана родосских рыцарей. Дело в том, что,  когда под напором неверных, рыцарям пришлось оставить Святую землю,  они  поначалу обосновались неподалеку, на прославленном еще с  античных  времен  греческом острове у самого побережья Малой Азии. Помните:  "Hic  Rhodus,  hic  salta"? Cтолетия спустя весьма воинственный султан Сулейман Великолепный не  пожелал иметь у своих берегов орден рыцарей-христиан и выбил  несчастных  рыцарей  с Родоса. Горстка рыцарей три месяца удерживала Родос  против  двухсоттысячной орды турок, приплывших на семистах кораблей. И все же магистр Вилье де Лилль Адан - вон он щурит на нас глаза с  противоположной  стены  -  вынужден  был отдать свою шпагу султану. К чести султана: потрясенный  мужеством  рыцарей, он отпустил их с миром и даже предоставил несколько кораблей  для  отплытия. Впрочем, для отплытия в никуда. У госпитальеров не было владений в Европе. И тогда император Карл V предоставил бездомным рыцарям  крохотный  островок  к югу от Сицилии. С той поры часы  уже  отбивали  время  Мальтийского  ордена. Прошу вас сюда. Вот красавец и герой Жан де ла  Валлетт.  Имея  под  началом шестьсот рыцарей и несколько тысяч солдат, он  почти  полгода  отбивался  от наседавшей  сорокатысячной  армии  янычар.  И  отбился.  Госпитальеры   были серьезные люди. Между прочим, у них был замечательный обычай. Члены капитула вручали Великому магистру кошель с восемью динариями в знак  отказа  рыцарей от богатства. Надеюсь, господа, вы  понимаете  глубину  и  правду  подобного символа. Богатство прежде  всего  работает  на  славу  и  силу  Ордена.  Все остальное - потом, - и гроссмейстер впился в  своих  гостей  внимательным  и цепким взором.