Валерий Елманов – Сокол против кречета (страница 37)
Он неторопливо откашлялся, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы смягчить известие, но на ум ничего путного и не приходило.
— В первый раз братанич на учебу пошел? — уточнил, выгадывая время.
— Ага, — охотно пояснил старший.
Константин вздохнул. Придется говорить как есть, чего уж тут рассусоливать.
— Нет более тех полков, — сумрачно ответил он. — Верно тебе сказывали. Побили их.
— Стало быть, нехристи сильнее оказались? — с тревогой в голосе спросил сосед старшого.
— Силача приветь с радушием, да медом хмельным напои, а уж когда он осовеет, ему любой сумеет в спину нож воткнуть. Так и они, — тщательно подбирая слова, пояснил Константин. — Обманом да хитростью одолели. У нас на Руси такого не принято, вот и поверили душегубам, — и ободрил: — Ништо. Встретимся, так за все спросим. И за брательника твоего, и за братанича.
Он посмотрел на опечаленного ратника и вдруг неожиданно для самого себя пожаловался:
— Я ведь тоже туда внука отправил. И тоже… впервой, — а продолжать не стал — помешал вставший в горле комок.
Словом, в просторную штаб-квартиру, а если попросту, то избу в центре лагеря Константин вошел с настроением хуже не придумаешь. Уже после встречи с дозорными в его памяти всплыли кое-какие неприятные исторические ассоциации, которыми он и решил поделиться с Вячеславом.
Ведь точно так же зарылся в свое время в лесах и князь Владимиро-Суздальской Руси Юрий Всеволодович. Тоже ратников собирал, а в итоге что вышло? Расколошматили его монголы в пух и прах, и всего делов.
Да, у Константина, в отличие от Юрия, есть пушки, но они — не панацея. Сами по себе, что лишний раз убедительно доказали недавние события в степи, они никого не спасут, так что нужно немедленно переходить к решительным действиям, а не отсиживаться в пассивной обороне. К тому же, как теперь выяснилось, у Бату тоже появилась артиллерия.
Верховный воевода, стоя спиной к входной двери и не обратив на вошедшего друга ни малейшего внимания, продолжал сосредоточенно водить гусиным пером над огромной, во весь стол, картой, чертя в воздухе загадочные линии и круги. На левую ее половину Вячеслав не глядел, колдуя исключительно над правой, восточной стороной и что-то негромко напевая себе под нос.
Константин прислушался. Ну, точно, так и есть, очередная песня-переделка на злобу дня.
«А ведь здорово получается, — подумал Константин, с удивлением отметив, что в песне почти ничего не надо менять, разве что «фашистскую» на «монгольскую». — Надо будет нашего патриарха известить. Пусть со священниками мотив разучит. Они-то к пению приучены, так что с них и начнем, а там и прочие подхватят».
тем временем продолжал напевать Вячеслав, уже вообще ничего не меняя.
— Что характерно, — кашлянув в кулак и привлекая тем самым внимание тут же обернувшегося друга, произнес Константин. — Я думаю, сам Лебедев-Кумач одобрил бы твое бережное обращение с его произведением[98].
— Так это он ее написал? А я и не знал, — равнодушно заметил воевода, но тут же оживился. — Это хорошо, что у него такая фамилия. Чтоб плагиатом не заниматься, я, пожалуй, если кто спросит, так и скажу. Мол, услыхал ее от гусляра, который назвался Лебедем. А ты чего такой мрачный, царь-батюшка? — озабоченно спросил он, но тут же вновь уткнулся в карту, проводя над ней очередную невидимую линию, заканчивающуюся где-то возле устья Волги.
— А где вторая половина нашего квартета? — поинтересовался вместо ответа Константин, слегка обиженный таким невниманием друга.
— Патриарх, как ему и положено, ведет в массах усиленную партполитработу, вдохновляя личный состав на новые героические подвиги во славу Руси, — сообщил Вячеслав, по-прежнему не отрывая глаз от лежащей перед ним карты. — А Михал Юрьич еще из Ожска не прибыл. Как улетел туда еще из-под Переяславля-Залесского, так все технику боевую собирать продолжает. А это кто с тобой? — наконец обратил он внимание на Прока, который топтался у дверей, не решаясь пройти дальше и не зная, что ему делать.
— Это… новость, — мрачно ответил Константин и зловеще пообещал: — Боюсь, что Михал Юрьича мы не дождемся.
— Значит, новость плохая, — рассудительно заметил Вячеслав, по-прежнему улыбаясь.
Но едва беглец начал рассказывать о своих злоключениях, как улыбка тут же сползла с лица воеводы, уступив место мрачному раздумью.
— А я уж надеялся, что все рассчитал, — произнес он, с разочарованием глядя на карту. — Придется все переделывать. Так ты говоришь, басурмане все эти дни в Оренбурге только и делали, что крутились возле наших пушек? — уточнил он.
— Ага, — подтвердил Прок. — Почитай, вовсе от них не отходили. Только там разорвало одну, как я понял. Уж больно сильно бабахнуло.
— Как это? — удивился Вячеслав. — От неосторожного обращения, что ли?
— О том я не ведаю, — пожал плечами Прок. — Знаю лишь, что если бы не это, мне бы бежать не удалось, а как рвануло — такой переполох поднялся, что я и улизнул.
О Гайране Прок решил не рассказывать вовсе, хотя смутно подозревал, что если пушку на самом деле разорвало, то не просто так, а с его помощью. Да тот и сам, криво ухмыляясь, пообещал, что Прок о нем очень скоро услышит. Но одно дело — подозревать, а другое — утверждать. Уж лучше поведать только то, что видел собственными глазами. Так-то оно понадежнее будет.
— Вои, кои в степи в полон захвачены были, сказывали, что их пушкари ни разу и не стрельнули. Не успели. А потом сами себя взорвали, чтобы живыми не даться, — добавил он.
— Если мне память не изменяет, то у них было аж пять батарей, то есть пятьдесят стволов, — задумчиво произнес Вячеслав. — Да еще двадцать в Оренбурге. Всего, стало быть, семьдесят. И еще десять тяжелых, которые при осаде — милое дело. Получается, как любила говорить моя мамочка Клавдия Гавриловна, нашим же салом и нам по мусалам. А ты смышленый, — неожиданно похвалил он ратника. — Сумел удрать. Такая смекалка дорогого стоит. Тяжко пришлось?
— Думал, что не повидаю родимый дом, — сознался Прок.
Вячеслав налил до краев внушительный серебряный кубок и протянул его ратнику:
— А это тебе от меня, Прок. Пей, раз заслужил, — после чего, выглянув в дверь, велел страже проводить притомившегося воина и разместить его на ночлег.
— Он тебе еще кое-чего не рассказал, — вздохнул Константин, когда воевода вернулся обратно. — Николая, внука моего, в плен взяли, а Святозар на сторону монголов перешел.
Вячеслав от такой новости вытаращил глаза и брякнулся на лавку. Он что-то хотел сказать, но, открыв рот, тут же закрыл его.
Константин сам прервал тягостную затянувшуюся тишину.
— Может, Прок чего не понял? — осторожно произнес он. — Но пока что вот так.
— Да Святозар — классный парень. Не мог он предать! Никак не мог! — горячо поддержал друга воевода.
И тут же в дверь ввалился еще один гонец. Его пытались утянуть обратно ратники, стоявшие на охране входа, но вломившийся дядя был огромного роста и с такими необъятными плечами, что даже не обращал внимания на их жалкие потуги. Упрямо мотая головой, он упорно втискивался в избу.
Глава 14
Беда одна не ходит
— Беда, государь, — бросил он отрывисто. — Яик пал.
Хорошо, что позади Константина стояла лавка, на которую он тут же и брякнулся рядом со своим другом.
— Час от часу не легче, — вздохнул Вячеслав и набросился на воинов, державших гонца: — Да отпустите вы его! Неужто не видно, что свой, что скакал без отдыха, торопился!
Несколько обиженные часовые, раздосадованно ворча что-то вполголоса, отступили от детины и удалились.
— Давай-ка все по порядку, — обратился Константин к ратнику. — Присядь поудобнее, а потом излагай, — он махнул рукой в сторону пустой лавки, стоящей напротив.
Странное дело, но эта новость о падении Яика вовсе не добила его, даже наоборот. Утренняя апатия куда-то улетучилась, уступив место холодной рассудительности и невозмутимости. Ему даже показалось, что, появись тут еще один гонец и сообщи вовсе уж невероятное, типа того, что пала Рязань, он и тогда не утратит спокойствия, во всяком случае внешнего.
Верно в народе говорят — слезами горю не поможешь. Ох как верно. Помочь можно только размышлениями, расчетом, составленным на их основе, и действиями, исходящими из него. Причем расчет, от которого зависят действия, на сей раз должен быть безошибочным, потому что права на промах он уже не имеет. Оно было у него когда-то, давным-давно, но теперь осталось далеко-далеко отсюда, под Оренбургом, где-то там, в заснеженной степи.
— Вначале дай ему воды испить, — толкнул он в бок Вячеслава, заметив, как гонец жадно облизывает пересохшие губы, покрытые кровоточащими трещинами.
Хотя и лицо детины тоже было не лучше. Обветренные, кое-где белые — скакал, не замечая обморожения, — щеки с шелушащейся кожей, усталые воспаленные глаза, усеянные тоненькими красноватыми ниточками, — все это говорило о том, что скачка длилась не час-два, а много-много суток.
Пил детина жадно и долго, проливая воду на свою окладистую бороду, пока вместительный, не меньше чем литра на два, жбан, который ему подал Вячеслав, не опустел окончательно.