Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 49)

А уж когда доходило до рассказов о купеческих хитро­стях, тут и вовсе ум заходил за разум.

Кстати, то, что со мной не все чисто, а сам я никакой не торгаш, Ицхак понял давно. Где-то после седьмого или восьмого по счету занятия он, восторженно цокнув язы­ком, заметил:

—  Никогда не встречал человека, который столь быст­ро все схватывает,— Но тут же, не удержавшись, ехидно добавил, поделившись вслух своими наблюдениями: — Однако я буду тебе весьма обязан, если ты никогда при мне не станешь упоминать, что ты купец. Почему ты мол­чишь о том, кто ты есть на самом деле, не спрашиваю, но, уж будь любезен, не утверждай при мне, что ты давно за­нимаешься торговлей, иначе я могу не сдержаться, а у меня слабое здоровье, и чрезмерно долгий смех мне вре­ден. И вообще — с твоими познаниями, что у тебя имелись ранее, ты бы продержался не более года.

— Почему это?! — возмутился я.

— Потому что по истечении первого полугодия ты бы остался без серебра, втридорога уплатив его за какой-ни­будь дрянной товар, а по истечении второго остался бы, как тут говорят, гол яко сокол.

Пришлось смущенно улыбнуться и умолкнуть. Все правильно, чего уж тут. Отрадно только одно — мне оно и самому давно известно. Не зря я говорил Валерке еще при подготовке нашей версии, что из меня торгаш, как из мед­ведя балерина. Вот оно, слабое звено. Знал я, что оно как шило, которое, как известно, в мешке не утаишь. Вот и вылезло наружу. И хорошо, что меня вычислил именно Ицхак, а не кто-то другой.

Сам еврей в это время успел приобрести себе домик не­далеко от места жительства англичан, только на Ильин­ке — соседней улице, параллельной Варварке, так что чаще всего я бывал именно в Китай-городе. Тем более как раз из его восточных Замоскворецких ворот было ближе всего добираться до самого Замоскворечья, где распола­гался аккуратный теремок пирожницы Глафиры. Там, в одной из крохотных светелок, проживал мой Андрюха сын Лебедев, или попросту Апостол. Впрочем, хаживал я и в другие районы Москвы, путешествуя по столице и изу­чая пути к своему возможному бегству, если таковое вдруг понадобится.

Проведав о моих утренних прогулках, которые, как правило, длились до обеда — дальше занятия с младшим Висковатовым,— Иван Михайлович полюбопытствовал, куда именно я уже успел прокатиться. Едва он услыхал, что мне на днях сильно не повезло и так и не удалось до­браться до Занеглименья, лежащего к западу от Кремля сразу за рекой, из-за того, что захромала лошадь, потеряв­шая подкову, как онемел от ужаса.

— Так и не повидал я царев дворец, что на Арбате,— со­крушенно закончил я свой рассказ.

— А с тамошними людишками говорю вел ли? — спро­сил он меня спустя время, когда обрел дар речи.

— Вел, — пожал я плечами и удивленно поинтересовал­ся, глядя на его мрачное лицо: — А что тут такого?

— Счастлив твой бог, фрязин,— вздохнул он,— Там же добрая половина улиц в опричнину входит, а людишки оные и есть государевы опричники. От них можно чего угодно ждать. А уж коль сведают, что ты у меня прожива­ешь, стало быть, с земщиной хороводы водишь, то тут тебе и вовсе не сносить головы.

— А с виду люди как люди,— сконфуженно пробормо­тал я.

— Токмо с виду, — поучительно заметил Висковатый,— Ты иноземец, потому и не ведаешь о том, что творится на Руси. Иному нипочем бы не стал сказывать, негоже сор из избы выносить, но коль ты решил у нас осесть...

«С Обезьяньим Народом запрещено водиться,— сказал Балу.— У Бандар-Логов нет Закона. Их обычаи — не наши обычаи. Они болтают и хвастают, будто они великий на­род, но никто в джунглях не водится с ними. Народ Джунг­лей не хочет их знать и никогда про них не говорит. Их очень много, они злые, грязные, бесстыдные».

Примерно в этом духе дьяк мне и рассказывал. И об их жестокости, и о безнаказанности, поощряемой самим ца­рем, который самолично повелел земским судьям «судить строго и праведно, а наши виновны бы не были», и об их наглости, и о прочем.

Он даже привел примеры, чем это пересечение границ заканчивалось. Запомнился мне один из случаев, когда Андрей Овцын, будучи из служилых удельных князей, впервые попал в Москву и заплутал в ней, угодив на Арбат. «Коварного злоумышленника» тут же схватили и повеси­ли для острастки всем прочим, а рядом с ним, в качестве издевки, привязали живую овцу. Весельчаки, мать их.

Получается, мне и впрямь повезло, что я остался целе­хонек. Не иначе как ту же подкову в буквальном смысле «на счастье» отломил от конского копыта мой ангел-хранитель. Или златокудрый красавчик Авось. Или веселые подружки — гречанка Тихе и римлянка Фортуна. Словом, кто-то из них или все вместе.

Не ограничившись нотацией, Висковатый не поленил­ся, письменно перечислил мне все взятые царем в оприч­нину улицы Москвы, а также границы, отделяющие их от земщины, чтобы я заучил наизусть. Посейчас помню этот небольшой желтоватый листок, на котором дьяк крупны­ми аккуратными буквами вывел: «Не ходити тобе за ради береженья живота свово от Москвы реки по Чертольской улице и по Семчинову сельцу до самого всполия, да по Арбацкой улице и по Ситцевому врагу до Дорогомилова всполия, да с опаскою шествовать по Ыикицкой, ибо ошуюю, ежели глядючи от города, она тако же в опрични­не». А в конце — видно, устал перечислять — дьяк сделал короткую приписку: «А лучшее всего в Занеглименье во­все не езди».

Я хоть и любопытный человек, но рисковать попусту не в моем стиле, а потому после предупреждения дьяка в те места, что перечислил Висковатый, действительно боль­ше не ездил, разве что пару раз прошвырнулся по Кузнец­кому мосту, но в основном ограничивался восточной сто­роной города — той же Варваркой и Ильинкой, а также За­москворечьем — когда навещал Апостола.

Кремль — дело иное. Его я облазил весь, забираясь в са­мые отдаленные от подворья дьяка уголки вроде Коню­шенного и Житного дворов, расположенных на участке между западными Конюшенной и Боровицкой башнями. Правда, за ворота, которые были в последней из упомяну­тых, я не выходил — они напрямую вели к опричным вла­дениям царя. Зато через ворота Безымянной башни я ха­живал не раз, неспешно прогуливаясь вдоль участка сте­ны, идущей от Благовещенской башни к Водовзводной, которую тут называли Свибловой, и размышляя, удастся ли мне заложить Валерке письмецо. Пускай оно еще не го­тово, да и хвалиться особо нечем, но с диспозицией, коль Время позволяет, определиться надо.

Про остальные ворота, выводившие в веселый, тароватый и разудалый Китай-город, добрая половина которого представляла собой обычный базар, а вторая подступы к нему — там торговцы либо жили, либо складировали свои товары, я вообще молчу. Редкий день я не проходил через Никольские, Фроловские или Константино-Еленин­ские.

Словом, жизнь была насыщенная, и времени на скуку не оставалось.

Висковатый с того раза не обиделся ни на меня, ни на мое предостережение. Может, умом он мою правоту и не признал — гордыня мешала, но сердцем и сам чуял нелад­ное. Чуял и все равно упрямо лез на рожон, прямо в пасть чудовищу на троне. Ну как кролик перед змеей, честное слово.

Переговоры продолжались, и чем дальше, тем больше не по сценарию Ивана Михайловича, которого царь вы­нуждал требовать совершенно несуразные вещи. Тот хотя поначалу и спорил, но потом скрепя сердце все равно под­чинялся. Всякий раз после этого он приезжал на свое под­ворье угрюмый, насупленный, долго орал на слуг, давая выход скопившемуся за день раздражению, а потом вызы­вал меня и просил... рассказать ему какую-нибудь сказку.

Я послушно выполнял его просьбу, повествуя о чопор­ных китайских императорах, о йогах, которые вытворяют всякие чудеса в далекой Индии, об аборигенах Нового Света, о диковинных животных Африки, о папуасах, ко­торые круглый год ходят в одних набедренных повязках, а пропитание добывают, лежа кверху пузом и ожидая, когда в их раскрытый рот упадет очередной банан. Иван Михай­лович поначалу рассеянно внимал — события дня отпус­кали дьяка не сразу, но потом усилием воли ему удавалось отогнать их в сторону, он начинал вслушиваться в мои слова, и чем дальше, тем внимательнее. Даже несколько странно было смотреть, как этот солидный седовласый человек, сидящий передо мной, то по-детски заливисто хохочет, то изумленно поднимает брови, то восхищенно цокает языком.

Как правило, сразу после моего очередного рассказа он задумчиво произносил какую-нибудь многозначитель­ную фразу, служащую своего рода перекидным мостиком между повествованиями о псевдостранствиях купца синь­ора Константино Монтекки и делами насущными.

Он не советовался со мной. Домашний учитель его сына, пусть из знатного иноземного рода,— разве это ве­личина для канцлера Российской державы? Однако вскользь о тех же переговорах он упоминал, а потом вся­кий раз искренне удивлялся, откуда я про все знаю, если он ничего не рассказывает даже жене, и настороженно умолкал, не желая поверить, что главный источник моей информации — он сам.

Когда мне окончательно надоели его подозрения, я за­ранее нарисовал на листе бумаги человечка, пронзающего копьем змею. Получилось, конечно, не ахти, в духе художников-примитивистов, но понять, что изображено, все равно можно. Потом я разрезал этот лист на кусочки, по­старавшись придать им форму попричудливее, и, когда Висковатый в очередной раз удивился моим познаниям, принялся показывать наглядно: