Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 48)

Ой не ко времени затеяли мы эту тему. Явно не ко вре­мени. Но что делать, если уж начали. Иного-то удобного случая, чтобы остеречь Висковатого, может и не предста­виться, а спасать человека надо. И сам по себе мужик хо­роший, ну и опять же — сват будущий. Если бы не это об­стоятельство, я, может быть, и промолчал бы, но, говорят, в нынешние времена сваты — почти родня, а за родню грех не постоять. Хотя, наверное, все равно бы не стал молчать — уж очень он ко мне по-доброму.

— Я и не говорю, что он обойдется,— сдержанно и тихо произнес я,— Потом и пожалеть может, что нет рядом под рукой Ивана сына Михаилы Висковатого, но это потом. К тому же жалей не жалей, а отрубленную голову к плечам не приставишь. И титлой тут тоже не защитишься. А топо­ры у людишек Малюты Скуратова хорошо наточены, и им все едино — что княжеская шея, что холопская, что бояр­ская.

И снова он меня не понял. Вот ведь какой парадокс — то умница-разумница, а то хоть кол на голове теши. Ну никак не доходит, что плевать царю на семь пядей в твоем могучем лбу. Возразил — держи ответ. Причем на плахе.

— Никак ты меня пугать удумал? — криво усмехнулся дьяк,— Не много ли воли себе взял, синьор Константино?

— Какая есть, вся моя,— вздохнул я,— А пугать и в мыслях не держал, потому как знаю, не из пугливых ты. Упредить хочу, что спорить с ним опасно, вот и все. О себе не думаешь — хотя бы о матери да о жене с сыном помыс­ли. Им-то каково без тебя придется? Сошлют туда, куда Макар телят не гонял, и вся недолга. Да это еще хорошо, что сошлют, а то ведь могут, как сына князя Александра Горбатого-Шуйского, рядышком с отцом поставить, в один день и под один топор.— И замолчал, выжидающе глядя на своего собеседника — дошло или?..

Скорее «или», хотя спорить со мной он не стал. Но не потому, что я в чем-то убедил его, а скорее, не пожелал развивать неприятную для него тему. А может, просто ре­шил, что бесполезно пытаться объяснять «тупому фрязину» — это я про себя.

— Время позднее, а мне завтра спозаранку с приором Джерио говорю вести,— многозначительно буркнул он, и его подбородок вместе с аккуратно подстриженной бо­родкой вновь высокомерно взметнулся вверх.

Ох-ох, какие мы важные и гордые. Только Иоанну пле­вать на твою солидность и незаменимость.

Иван Михайлович уже поднялся с места, но, не удер­жавшись, напоследок добавил:

— Князю Петру осьмнадцать годков было, а мой еще малец совсем.

—А у Марии, что у Алексея Федоровича Адашева про­живала, сколь лет сынам было? — ехидно осведомился я.

Бил наугад — ни в одном источнике не говорилось о возрасте сыновей этой женщины, которая проживала у Адашева и была казнена вместе с детьми, но, судя по реак­ции Висковатого, не ошибся.

— Мария ведьмой была, так что ты о ней помолчи,— упрекнул он меня.

—А сыны ее — колдунами, и самый младший в самых зловредных числился,— огрызнулся я.

—А сыны ее,— начал было дьяк, но не нашелся, что сказать, и лишь строго заметил: — И чтоб я от тебя боле не слыхал ни об Адашевых, ни о Сильвестре, а паче того — о князе Курбском. Ныне за одно упоминание голову рубят. Понял ли?

— Понял,— хмуро кивнул я.

«А вот ты, мужик, ничегошеньки не понял и, боюсь, поймешь, только когда будет слишком поздно».

Но это я не произнес — лишь подумал. Оставалось уте­шить себя мыслью, что сделал все возможное, дабы убе­речь человека от смерти, а если он после сказанного так и не пожелал прислушаться к голосу разума, возомнив, буд­то незаменимый,— его проблемы.

Практический же вывод напрашивался только один — надо ускорять дело со сватовством, быстренько жениться и сваливать куда глаза глядят, чтобы двадцать пятого июля, в славный день рождения друга Валерки, быть далеко-далеко от Москвы, где-то в районе Новгорода, а еще лучше возле Холмогор, где сейчас должна находиться миссия английских купцов. Местечко на корабле, если побренчать серебром, для меня всегда найдется, а куда высадиться — можно подумать по ходу дела, будучи уже в пути. Сейчас важно вовремя добраться до корабля.

И не в одиночестве.

А чтобы максимально подготовиться к предстоящему отъезду, я самым усиленным образом срочно приступил к изучению английского языка. Учителя мне отыскал на подворье Русской компании, где осели торгаши с туман­ного Альбиона, все тот же Ицхак, которому я объяснил свою просьбу теми торговыми выгодами, что получу от этих знаний. Он-то и свел меня с аптекарем Томасом Карвером — смуглым, низкорослым и больше напоминаю­щим мавра, обряженного в европейское платье.

Высокомерный англичанин глядел на меня с подозре­нием — фряжский князь, связанный с купеческим делом, но абсолютно не знающий английского, вызывал у него массу вопросов, ответов на которые он отыскать не мог. Однако до поры до времени Томас благоразумно помал­кивал, не желая терять хорошие деньги за обучение. Чест­но говоря, процесс шел ни шатко ни валко — педагог из аптекаря был тот еще. Сравнивать его с моей школьной учительницей я даже не пытался — глупо, но он и сам по себе был не ахти. Вдобавок Томас изрядно шепелявил, но деваться мне было некуда. К тому же если Висковатый все-таки успеет привлечь меня к посольским делам, то там без знания иностранных языков и вовсе труба.

Пришлось попутно брать уроки и у самого Ицхака, иначе получилось бы странно — ведь в специфике торгов­ли я был дуб дубом. Хорошо, что купец помалкивал — по­везло, а нарвись я на кого-нибудь не в меру любопытного или желающего выслужиться перед властями, что тогда?

Кстати, именно в то время я лишний раз убедился в том, насколько важна личность самого учителя, а также его отношение к делу. Карвер работал со мной исключи­тельно из-за денег, и это чувствовалось. На мой взгляд, именно по этой причине обучение у надменного англича­нина давалось мне с большой натугой — он смотрел на меня, как на какого-нибудь негра, только-только спрыгнувшего с пальмы и еще не успевшего додуматься взять в руки палку для сбивания кокосов. Можно подумать, что вся его задрипанная Англия — сияющий венец цивилиза­ции, а он — самый яркий драгоценный камень в этом вен­це. Высокомерие так и перло у него из всех щелей, а отка­зываться от его услуг было неудобно — получаемые деньги он старался отработать добросовестно, тут мне сказать не­чего.

Зато с Ицхаком все было иначе. Вот уж из кого полу­чился бы отличный педагог — так непринужденно и ловко выходило у него растолковать достаточно сложные вопро­сы. Иногда это удавалось ему вообще чуть ли не в одном-двух предложениях:

— В аршине шестнадцать вершков, или четыре пяди, а в сажени три аршина. Но тут часто меряют локтями, а в нем десять вершков и еще две трети, но для удобства тебе проще запомнить, что два аршина равны трем локтям,— пояснял он.

Вот так вот легко и просто обо всех русских мерах дли­ны. Примерно так же и об измерении расстояний во время поездок, чтобы рассчитывать время в пути.

— Определись, сколько от какого-то одного города до другого, и отталкивайся от этого, потому что верст здесь несколько, и они сильно отличаются друг от друга. Если ты знаешь, что от Москвы до Коломны сто верст, а тебе го­ворят про пятьдесят, это означает, что твой собеседник пользуется межевой верстой, а ты — царской.

Но основные знания он давал мне в области монет, в которых я тоже был дуб дубом. Вот тут, несмотря на всю популяризацию изложения, мне приходилось тяжко. Оказывается, одних только марок свыше десятка. Тут тебе и самая ходовая из немецких кельнская, но Ицхак требовал, чтобы я запомнил и остальные — вюрцбургскую и краковскую, испанскую и португальскую, триентскую и рижскую, тауэрскую и турскую, венскую и пражскую — с ума сойти. И все разного веса, причем колебания весьма солидные — если по-современному, то до девяносто грам­мов', если не больше. Причем требовалось помнить, что между весовой и счетной марками также имеются суще­ственные отличия, и в каждой стране разные. К примеру, в той же Ливонии рижская счетная марка состояла из три­дцати шести шиллингов, а вот весовая аж из ста восьмиде­сяти шиллингов, то есть состояла из пяти счетных.

А взять обилие монет. Только Вендский монетный союз у немцев чеканил виттены и зекслинги, дрейлинги и шиллинги, марки и какие-то двойные шиллинги... И хотя сейчас он вроде бы уже развалился, о чем с грустью заме­тил Ицхак, но ликовать мне не пришлось — монеты-то остались.

А Литва с поляками? Пойди упомни про их злотые, пенязы, они же барзезы, шеляги, шостаки, трояки, денарии и гроши с полугрошами. К тому же если бы они были хотя бы одинаковыми, так ведь нет — на Литве их чеканили из серебра более высокой пробы, а потому литовский грош, к примеру, ценился несколько дороже, чем польский, кото­рый в свою очередь также был не одинаков — краковский не похож на гданьский, а торунский на эльблонгский.

Ну поляки — известные путаники, но даже с самыми, как мне по наивности казалось, простыми монетами вро­де песо и то целая история. Оказывается, это просто куски серебра, потому так и названы, а уж потом из них шлепали монеты, которые именовали совсем иначе — первонача­льно, после грубой штамповки в Мексике, их величали макукин, потом, уже в самой Испании, после переделки и доведения до ума — талеры, в Португалии, Италии и кое-где еще — пиастры, а на Востоке — колонато. И все эти названия тоже надлежало знать, чтоб не опростоволо­ситься.