Валерий Елманов – Перстень Царя Соломона (страница 4)

Весь задок джипа был завален бутылками и закусками. Забыли мы, как позднее выяснилось, одно, но немало­важное — воду. Поначалу было терпимо, хотя мыть руки лимонадом это далеко не то, уж очень они потом липкие. Водкой? На такое кощунство истинно русский человек неспособен.

Потом мы про воду на время забыли — не до того. По­сле третьей бутылки ударились в воспоминания, перебра­ли всех школьных учителей, включая нашу классную ру­ководительницу, после пятой стали наперебой рассказы­вать друг другу забавные истории из школьной жизни, а когда мы накатили ...надцатую по счету, Андрей предло­жил пострелять.

К сожалению, свою схему ходов и выходов он позабыл, оставив ее в пустом холодильнике, поэтому искали мы его захоронку больше часа, чуть не заблудились, но все-таки нашли. Правда, до самого склада Голочалов нас не довел, заявив, что дальше он сам, да и нет там ничего интересно­го, всего пара ящиков. Врал, наверное, но нам хватило и их. Почти все, даже аккуратист Мишка, были перемазаны как черти, и, когда Андрюха выполз из какого-то прохода, увешанный тремя ППШ и держа в каждой руке по ракетнице, вновь встал вопрос о воде, а уж после того, как всласть постреляли, он еще больше заострился.

Дело в том, что человек, который складывал эти авто­маты на хранение, был большущим педантом и чертовски хозяйственным малым.

«Да у меня дядя на гуталиновой фабрике работает. У него этого гуталину просто завались»,— заявил кот Матроскин почтальону Печкину.

Это я к тому, что и ППШ и ракетницы смазаны были не скупясь, от души, и добрая половина перекочевала на наши руки. Пускай не гуталин, но тоже приятного мало.

Тут-то Андрей и напомнил мне про Серую дыру. Мол, почти у самого тупика бьет из стены родничок. В незапа­мятные времена один из спелеологов даже прорыл в полу что-то вроде ямки и, вспомнив «Приключения Тома Сойера», назвал ее чашей индейца Джо.

—  Вариантов два,— предложил он.— Если там опять заволокло туманом, то до родника мы не доберемся, но если чисто — напьемся всласть.

—  Напиться можно и здесь,— философски заметил Генка.— И, по-моему, я это уже сделал.— После чего уста­ло закрыл глаза и по-барски махнул нам рукой: — Идите, дети мои, и обрящете. А потом и мне... притащите.

И ушел.

Нет, не в Серую дыру. Тело вообще никуда не ушло, зато дух воспарил. Мы даже услышали отчетливое рыча­ние мотора — хр-р-р-р. Взлетал, наверное. Как Карлсон.

— Я чего-то тоже притомился, — зевнул Мишка.— Ска­чите одни, сынки, а я за холку подержусь.

И осталось нас трое. Брели мы к источнику не так уж и долго. Конечно, пробираться на четвереньках несколько затруднительно, но потом можно было идти в полный рост. До той самой развилки. Не буду повторяться, что я испытал, разглядывая крест над могильным холмиком, нарисованный мелом возле центрального из ходов, но тут раздался Андрюхин голос:

—  Ну что, слабо стало? Не боись, вовремя остановим­ся. А хочешь, прямо сейчас назад повернем? Я пойму. Тут вообще-то многие пугаются.

И похохатывает эдак насмешливо.

Это он меня так подначивал.

— А как же вода? — недоуменно спросил Валерка.

—  Если холодок по шкуре пробрал, значит, там Серая дыра хозяйничает,— вздохнул Андрюха.— Получается, что ходу до родничка нет.

А у меня и вправду этот самый холодок по спине пробе­жал. Нехороший такой. Видать, почуял организм нелад­ное, сигнал послал, К тому же из дыры этой несло как из могилы. Тот, кому доводилось бывать на похоронах, зна­ет — на кладбище даже земля пахнет иначе, смертью отда­ет. Это уже второй звоночек — первый изобразил мелом неизвестный доброхот-спелеолог. Умному хватило бы и одного, а мне и двух мало. Мне симфонический оркестр подавай с исполнением «Реквиема», и вдобавок чтоб ака­демический хор дружно заорал в уши: «Не ходи туда, Кос­тя, не ходи!»

Но ангелы на небесах не увлекаются хоровым песнопе­нием. Не до того им. Они заняты более важными вещами. А тот единственный, которого называют хранителем, ско­рее всего, давно махнул на меня рукой по причине полной безнадежности собственных усилий, то есть моей абсо­лютной глухоты. Мол, не стоек человек в вере, в церковь не ходок, свечек не ставит, креститься не пытается — за­чем я ему нужен?

Вообще-то на «слабо» меня последний раз брали еще в школе. Ох, и давно это было. Тринадцать лет прошло. Так что подначить меня трудненько. Но то в обычное время, а тут я словно окунулся в бесшабашную юность. К тому же, как я потом понял, сыграла свою зловещую роль психоло­гия — ну не мог я после столь долгой разлуки ударить в грязь лицом. Ладно Андрей. Тот был просто одноклассни­ком, в друзьях у меня не ходил, но чуть сзади, у левого пле­ча, стоял Валерка, а уж он-то извини-подвинься, и срами­ться перед ним мне никак не улыбалось.

Словом, рванул я туда, как конь ретивый, с которого слез Илья Муромец и он на радостях, пока хозяин не пере­думал, метнулся куда подальше. Андрей меня даже за руку придержал, мол, не лезь поперед батьки в пекло. Иду я за ним и размышляю, какого черта на это приключение под­дался. Вроде не мальчик уже, почти тридцать лет, даже же­ниться собрался, а все не угомонюсь. И добро бы он меня к девчонкам потащил, хотя, говорят, в Москве они доро­гие, так ведь нет, вынь да положь дураку Серую дыру.

Пока таким образом читал сам себе нотацию, мы уже пришли к нужному месту. Как только я на нее глянул, сра­зу понял — нет среди спелеологов из числа тех, кто знаком с этим местом, нашего брата-журналиста. Нет и не было, иначе то, что впереди, нипочем бы не назвали столь про­заично.

Во-первых, никакая она не серая. Даже в свете малень­кого фонарика, что был прицеплен на моей каске — Андрюха экипировал,— клубящийся впереди туман выглядел почти белым. Встречались там, правда, какие-то загадоч­ные уплотнения потемнее, но изредка. Во-вторых, какая уж там дыра. Тут пахнет пропастью, не меньше, если толь­ко не бездной.

— А за ней что — Пятигорский провал? — спросил я.

— Я же говорил,— передернул плечами Андрей.— За ней тайна. Из обычного провала человека вытащить мож­но — помнишь, я тебе рассказывал про веревку, а тут...

—  И впрямь врата в неведомое,— заметил я.— И что, так никто и не вернулся?

—  Никто. Если сунуть одну голову, то оно безопас­но, но разглядеть, что там впереди, все равно не выйдет. К тому же имеется еще одна странность — аккумулятор сразу садится и фонарик гаснет, так что смотри не смотри, все без толку.

— Точно безопасно, если одну голову? — уточнил я.

— Точно, — кивнул он и тут же без лишних слов шасть к этим вратам и голову туда нырь. Повертел ею туда-сюда и обратно высовывает.

— Чего там? — поинтересовался я.

Он пожал плечами:

—  Одна серятина, как в нашем правительстве. Только если сам захочешь заглянуть, имей в виду — вперед не лезь. А то, что она вязкая, не обращай внимания. Дышать можно, а это главное.

— Рискнуть, что ли? — начал я размышления вслух.

Хмель с меня немного слетел, но осталось изрядно. Вовсяком случае, для куража в самый раз.

— Да нет тут никакого риска, — улыбнулся Андрей с явной насмешкой (или мне померещилось по пьянке?).

А сам показывает на часы: — Только ты быстрее решайся, Урал.

— Ах так! — воскликнул я.— Урал, да?! Урал, если хо­чешь знать, это о-го-го! Урал, он возле солнца стоит! Мне не веришь, так ты Алексеева почитай, темнота! — И с ходу нырь туда.

Правду Голочалов говорил — сплошная серятина.

«Куда ты завел нас, Сусанин?» — «Молчите, охламоны, сам заблудился».

Мне даже грустно стало — как ребенку, которому под­сунули красивый золоченый фантик, а в нем ничего. Это ж как меня сумели напутать на пустом месте! Как маль­чишку! А на деле...

«Обман, обман, кругом обман»,— сказал разочарован­ный ежик, слезая с кактуса.

Потому я и сунулся дальше — может, увижу хоть что-то. О предупреждении Андрея и о его рассказах про исчезновения людей я уже не помнил. Да и не таили эти врата за собой ничего ужасающего.

То, что переборщил, я понял сразу. В голове мгновенно сработал предупреждающий колокольчик динь-динь, сердце екнуло, мол, совсем ты, парень, очумел. Но коль почки отвалились, к «Боржоми» притрагиваться ни к чему, ибо бесполезно. Так и тут. Куда предупреждать, коль меня заволокло, затянуло и понесло. Причем самое удивительное, так это что я никак не мог понять, то ли лечу вверх, то ли падаю вниз. А может, вообще завис в воз­духе? Хотя, наверное, все-таки падал, потому что спустя еще секунду я плюхнулся, но мягко, потому как в снег. Это в августе-то...

Тут же я ощутил далеко не летний холод и осторожно приоткрыл глаза — лететь с зажмуренными проще, зато после приземления... Оказывается, я очутился где-то на проселочной дороге. Если точнее, то в метре от нее и стоя­щим в рыхлом сугробе. Прямо возле меня небольшая ка­рета, обтянутая чем-то черным — то ли кожа, то ли ткань. Чуть поодаль, метрах в полутора, стоял мужик в коричне­вом полушубке, отчаянно размахивавший здоровой же­лезной палкой с круглым утолщением, утыканным на конце шипами, и одетый явно для съемок какого-то исто­рического фильма. Приходилось ему нелегко — в одиноч­ку отбиваться сразу от троих вооруженных оборванцев, обступивших его, задачка та еще.

Судя по всему, сюжет был взят где-то из шестнадцатого века, но иллюзия Средневековья была создана режиссе­ром полностью. Особенно мне понравились две милые боярышни в нарядных богатых одеждах. Платки с шапка­ми сбились ближе к затылку, и было видно, что одна чер­ненькая, а вторая — светло-русая, почти белокурая. Они стояли по другую сторону кареты, смотрели на мужика, отчаянно отбивающегося от наседающих на него шаро­мыг, и время от времени испуганно озирались по сторо­нам, по-видимому, в поисках спасения.